Школа молитвы антоний сурожский читать

Школа молитвы антоний сурожский читать

Школа молитвы

Митрополит Антоний Сурожский «Размышления о молитве»
Многие наши читатели произошли из среды, никак не подготовившей их литургически. Что Вы можете посовето­вать, чтобы богослужение стало личной молитвой, идущей от сердца, а не просто механическим повторением?
Все имеющиеся у нас богослужебные молитвы вышли из сердца написавших их святых. Это не просто готовые молитвы, которые мы можем прочитать и считать, будто мы квиты. Для того, чтобы мо­литься от всего сердца, всем сознанием, надо проникнуться чувством и отношением к молитвам святых, их создавших. Дело не в том, что­бы пользоваться богослужебными молитвами только в храме; их сто­ит продумывать в течение недели. Внимательно читать и размышлять над ними, не искать волнующих переживаний, а стремиться глубоко вникнуть в смысл, вобрать в себя все, что соответствует нашему соб­ственному опыту. И когда мы придем в храм, эта предварительная духовная подготовка усилит восприятие церковной молитвы.
Во время же самого богослужения в храме литургические тексты не должны быть предметом медитации или размышления. В течение служ­бы человек должен целиком обратиться в слух. Надо слушать чутко, всем сердцем, всем своим существом, дать молитвам пронизать нас, охватить целиком, и ни на минуту не задумываться: «Что со мной происходит? Как я отзываюсь на эту молитву?» Это можно сделать с большим успехом в другое время, но не на самой службе.
И еще одно я считаю важным, когда мы учимся пользоваться готовы­ми молитвами. Следует обращаться к святым, составившим эти молит­вы, просить их, чтобы они просветили нас, поддержали нашу молитву, донесли ее к Богу. Я думаю, что, если мы будем так поступать, мы посте­пенно врастем и в сами молитвы, и в богослужебное действо.
Является ли богослужение способом общения со святыми?
Разумеется, оно может быть таким общением. Порой мы в состоянии только прочесть молитву и сказать святому: «Я не очень-то верю, что это поможет, но эти слова произнес ты, помолись со мной, и пусть эта молитва поднимется к Богу по твоей вере». У меня был однажды такой опыт, когда я прочел одну из молитв Василия Великого. Я сказал ему: «Я не очень верю, что она поможет, но ты-то верил, раз составил эту молитву. Помолись со мной; все, что я в силах сделать — это принести ее вместе с тобой, полагаясь на твою веру». Я произнес эту молитву и получил ответ на нее.
Не будет ли лицемерием — молиться готовой молитвой, не участвуя сознанием в ее духовном опыте? Например, допус­тимо ли читать покаянные молитвы, когда сами мы холодны и бесчувственны к греху?
Это не будет лицемерием при условии, что мы честны. Если мы сначала скажем Богу: «Я не могу отозваться цельно, у меня нет глубо­кого покаяния, выраженного в этой молитве, но я хотя бы умом со­знаю, что разделен с Тобой и со своим ближним, сломлен внутренне. И я читаю эти молитвенные слова святого, которые лучше и правдивее говорят о том, что я хотел бы выразить сам, чтобы эта молитва постепенно изменила меня внутренне».
Недостаточно молиться лишь ради того, что это «правильно», «так надо». Молиться следует, чтобы мы постепенно вросли в молитву. Если вы не спо­собны воспринимать музыку с тем же чувством, с каким композитор пони­мал жизнь, красоту, их смысл -все, что он заключил в свое творение, но, придя на концерт, вы отдадитесь во власть музыке, позволите ей воздей­ствовать на вас, то вы постепенно станете более восприимчивы к тому, что хотел передать автор.

Почему молитва, будучи столь существенной частью нашей христианской жизни, так трудна?
Потому что мы лишь смутно осознаем, что нуждаемся в молит­ве. Будучи христианами, мы знаем, что должны молиться и отно­ситься к жизни определенным образом. На самом деле наше отно­шение не таково. И мы не можем молиться от всего сердца и ума, когда наши сердце и ум разделены. Молитва трудна, потому что нам не удается сделать ее частью собственного опыта. Чтобы мо­литься искренне, мы должны молиться изнутри своего, а не чужо­го опыта. Для начала из множества разнообразных православных молитв следует выбрать доступные нам. Позднее можно попробовать пользоваться и более трудными. Таким образом, если произносить эти молитвы как бы от собственного имени, молит­венные слова захватят нас до глубины. Когда это нам недоступно, мы должны признаться Богу: «Я не могу сказать эти слова по убеж­дению, но я могу произнести их в акте веры, разделяя чужой опыт».
Например, дойдя до выражения «прости, как я прощаю», вы можете оста­новиться и проговорить: «Господи, я не умею прощать в совершенстве. Я могу лишь сказать: я хотел бы уметь прощать. Прости меня хотя бы в той мере, в какой это будет целительно и полезно для меня». То же самое отно­сится к молитвам, в которых мы о чем-то просим, что-то утверждаем, хотя неспособны прочувствовать эти слова до глубины.
Возможно ли мирянину, живущему среди смятения, безу­мия XX века, вести тот образ жизни, который Вы описывае­те? Могут ли живущие в миру вести молитвенную жизнь по образу монашествующих?
Думаю — да, вполне, лишь бы мы соединили молитву с жизнью и жизнь с молитвой.
Если мы стараемся уходить от жизни и предаваться молитве, воображая, будто стремимся быть созерцательными монахами, ничего не выйдет. Заботы оторвут нас от молитвы. Но если мы сознаем, что все в жизни — ситуации, куда Бог нас поставил, чтобы мы принесли веру туда, где веры нет, надежду — где нет надежды, крупицу любви — где безлю-бие, принесли свет — пусть тусклый, малую искру света — туда, где толь­ко тьма или сумерки, чтобы мы были солью, предохраняющей от гние­ния, тогда никакое положение не окажется настолько дурным или пол­ным тревоги, чтобы мы не смогли войти в него молитвенно, в молитвен­ном духе. Мы можем сказать: «Господи, Ты послал меня в эти сумерки, в эту тьму. Будь со мной и даруй мне быть Твоим присутствием».
Если мы так молимся, мы можем донести всю ситуацию до Бога. Очень часто люди говорят: «Я хотел бы молиться нерассеянно, однако на мне груз забот». Надо ли стараться отстранить эти тяготы? Очень часто Бог озабочен ими гораздо больше, чем мы.
Прежде чем пытаться побыть с Богом в неразвлеченном покое и тишине, следует обратиться к Нему со своим смятением: «Господи, меня заботит и тревожит то-то и то-то». Чья-то болезнь, чье-то недоброжелательство, даже просто волнение ребенка перед экзаменом — для Бога нет ничего слишком мелкого. Принесите Богу все до мелочи, выскажите, что у вас накопилось. А затем в акте веры говорите Богу: «Я вручил это все в Твои руки, некоторое время пусть это будет в Твоих руках».

Если вы честны, можете добавить: «Не думаю, что сумею передать Тебе эти заботы надолго, потому что я недостаточно доверяю Тебе. Я возьму их обратно, потому что озабочен ими больше, чем Ты» (позже вы обнаружите, что это не так, но тем не менее нам часто приходится начи­нать с этого). А затем, передав заботы Богу, предложите: «А теперь, Господи, давай побудем немного вместе».
Ведь именно так вы поступили бы с женой или с другом. Вы пришли с грузом забот, вы не можете просто наслаждаться обществом, счастьем, что вы вместе. Вы сначала признаетесь: «Ох, у меня был такой тяжелый день!» И перескажете жене, или матери, или другу все его тяготы. Облегчив душу, вы сможете откинуться в кресле и сказать: «Ах, как хорошо нам быть вместе».
Есть рассказ из жизни французского святого XIX века. Он был приходским священником в маленькой деревушке; там был старик, который часами сидел в церкви.

Однажды священник сказал ему: «Де­душка, что ты делаешь тут часами? Губы у тебя не шевелятся в молитве, четки ты не перебираешь, что ты делаешь?» И старик ответил: «Он гля­дит на меня, я гляжу на Него, и нам так хорошо вместе». Этого невоз­можно достичь, пока не отдашь все свои заботы, не поделишься ими. Общение возможно только после этого. Но если подходить так, тогда все в жизни оказывается поводом для молитвы.
Например, вы проснулись утром. Вы можете осознать, приучить себя сознавать, что вы воскресаете, подобно Лазарю, потому что в вашем по­ложении сон — то же самое, что смерть. Во сне вы не сознаете ничего, вы беспомощны, беззащитны, весь мир перестает существовать, как если бы вы были мертвы.
А затем Бог зовет вас: «Гряди!» И вы вступаете в день, которого ни­когда в истории еще не было, это совершенно новый день. И Бог говорит:
«Войди в него во имя Мое». И вы можете просто ответить: «Господи, благослови этот день для меня и благослови меня на этот день». И вой­дите в этот день, как вы вышли бы на равнину, покрытую снегом. Она чиста, нет ни следа на ней, и вы должны задаться вопросом: «Как мне пройти по ней благополучно? В какую сторону идти?» И идите!
И тогда вы должны принять всякую встречу как Богом данную ситуа­цию, каждое событие как Им посланное. Вы можете сказать: «Господи, дай мне зрение, дай мне понимание, дай мне мудрость, дай мне нужные слова и верные действия!» Если позднее вас охватит колебание, вы мо­жете попросить: «Господи, просвети меня!»
А сделав то, что следовало, обратитесь к Богу: «Господи, если то, что я сказал или сделал, правильно, пусть Твоим благословением оно будет, словно зерно, пусть принесет богатый плод. Если я поступил неверно, изгладь это из памяти того человека». Вспомните урок старой русской сказки: самый важный момент жизни — настоящий, потому что прошлого уже нет, а будущее еще не настало. Самый важный человек на свете — тот, с которым вы общаетесь в данную минуту, и самое важное дело в жизни — сейчас сделать для этого человека то, что нужно. И тогда никакие события ни на миг не отвлекут вас от молитвы.
Она не обязательно будет созерцательной; но, с другой стороны, если вы помолились утром и сохраняете чувство присутствия Божьего, если сердце ваше загорелось, ум просветлел, воля встрепенулась, тело собралось, тогда вы будете в состоянии человека, который с утра получил письмо либо с заме­чательным известием, озарившим весь день светом, либо с трагичной вес­тью, которая тенью ляжет на весь день, — ни на одно мгновенье эта весть не будет забыта. То же самое можно сказать о молитве.
Мы часто не находим пятнадцати минут, получаса, чтобы по­святить их молитве перед работой. Видимо, такова неизбеж­ность вашей жизни, полной спешки…
Я думаю, это столь же неверно, как если бы муж сказал жене: «У меня нет на тебя времени, но я зарабатываю тебе на жизнь, я покупаю тебе подарки, чего еще тебе от меня надо?» Это не отношения. Вероятно, жена ответила бы: «Пожалуйста, не бери дополнительной работы ради того, чтобы купить мне новую шляпку или сумку; лучше проведи это время со мной». Единственное, что имеет ценность между Богом и вами, это то, каковы ваши отношения.
Порой бывают вещи более значительные, чем обязательная молитва. Я вспоминаю своего друга, его родители были ужасно бедны. Однажды он принес матери букет цветов. Я вспыхнул: «Ты что, не понимаешь: в доме хлеба нет!» И его мать сказала мне: «Не ругай его. Я могу прожить без хлеба, я не могу жить без цветов».
Такие вот отношения и должны быть между нами и Богом. Речь идет не о получасе или пятнадцати минутах, дело не во времени. Если вы взгля­нете на жену и скажете: «Дорогая, как я люблю тебя!» — это займет один миг, и все произошло. В один прекрасный день вы разразитесь долгой речью на тему единения в вечности, к которому ведут брачные узы. Ваша жена, вероятно, терпеливо все выслушает, а затем скажет: «Милый, мне пора на кухню». Бог может отреагировать также.
Если вам не хочется побыть с Богом, что толку обращаться к Нему с монологом? Должны быть отношения, должна быть дружба. Так что если вас не тянет уделить Ему пятнадцать или тридцать минут из двадцати четырех часов, может быть, вам следует задаться вопросом, каковы ваши подлинные чувства к Нему. Так ли вы поступили бы по отношению к своей жене? к друзьям? Все дело в этом.
Молитва оживет, если вы воплотите ее в действие. Если вы говорите в молитве: «Боже, даруй мне то или иное», — это означает, что вы долж­ны быть готовы действовать в данном направлении изо всех сил. Есть рассказ о святом, который молился, чтобы ему было даровано терпение. И тут же кто-то из его друзей довел его до ярости. Он обратился к Богу и сказал: «Я же только что просил терпения!» И Господь ответил: «Да, и Я умножаю случаи, на которых ты мог бы ему научиться». Я думаю, вы должны быть готовы приложить все силы к тому, чтобы жизнью испол­нить то, о чем говорите. Что толку твердить: «Господи, я люблю Тебя!» — и ничего не сделать в доказательство этого?

Перевод с английского Е.Майданович, журнал «Страницы», № 2-4, 1997 г.
(Продолжение следует.)

Митрополит Антоний Сурожский
Учитесь молиться.
По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси АЛЕКСИЯ II
От издательства
Читателю предлагается одобренный автором перевод книги митрополита Антония «Учитесь молиться!..» (School for Ргауег). Перевод впервые был напечатан в «Приходском листке» Успенского собора в Лондоне в 1995-1996 гг. Русский читатель мог встречаться с этим текстом в «самиздатском», к сожалению, далеком от совершенства переводе под названием «Школа молитвы». По-английски текст был впервые опубликован в 1970 году, неоднократно переиздавался в Великобритании и переведен на десятки языков. За исключением некоторых авторских вставок, главы книги соответствуют беседам, которые владыка Антоний в течение недели вел в Оксфорде со ступенек одного из университетских зданий. Вот что сам Владыка рассказывает о том, как возникли беседы, составившие затем книгу:
…Меня попросили проповедовать на улицах Оксфорда и устроили на ступеньках библиотеки, собрался маленький кружок людей, который потом стал расти и расти. Время было — конец января, холод был, скажем элегантно, собачий, дул ветер. И люди, будучи англичанами, так как они не были, друг другу представлены, стояли приблизительно на расстоянии метра друг от друга, так что ветер дул вокруг каждого, и они мерзли поодиночке. Я посмотрел на них и решил подождать, чтобы время настало; они сначала были розовые, потом стали синеть. И когда они уже посинели хорошенько, я им сказал: «Знаете, вот вы стоите на таком расстоянии друг от друга; если бы вы встали вплотную, вы могли бы животным теплом обмениваться. Хотя вы друг с другом незнакомы, а все-таки тепло бы действовало». Они стали, сплотившись; прошло некоторое время, передние уже порозовели, выглядели уютно, а те, что были сзади, на которых дул ветер, начали совершенно замерзать. Я говорю: «Вот вы научились теперь, за короткое время, обмениваться животным теплом; что если бы научиться обмениваться христианским теплом? Те, что впереди, научитесь переходить назад и обогревать спины тех, которые замерзают; станьте за ними вплотную, так чтобы ваше тепло на них переходило, и дышите им в спину своим теплом». И в течение одной недели каждое утро так и происходило: люди приходили, становились вплотную, потом передние ряды переходили назад и обогревали других… Эти наши проповеди происходили так: я говорил около часа, потом полтора часа отвечал на вопросы, так что замерзать всякий мог, и я, в частности, замерзал, потому что я-то стоял особняком — но за короткое время, за неделю, люди научились обмениваться и животным, и человеческим теплом…
Когда Бога нет
Приступая к беседам для начинающих молитвенный путь, я хочу со всей ясностью оговорить, что не ставлю цель академически объяснить или обосновать, почему надо учиться молитве; в этих беседах я хочу указать, что должен знать и что может сделать тот, кто хочет молиться. Так как сам я — начинающий, я буду считать, что вы тоже начинающие, и мы попытаемся начать вместе. Я не обращаюсь к тем, которые стремятся к мистической молитве или к высшим ступеням совершенства, — «молитва сама проторит дорожку» к ним (святитель Феофан Затворник). Когда Бог пробьется к нам или мы прорвемся к Богу при каких-то исключительных обстоятельствах, когда повседневность внезапно распахнется перед нами с глубиной, которую мы никогда раньше не замечали, когда в себе самих мы обнаружим глубину, где молитва живет и откуда она может забить ключом — тогда проблем нет. Когда мы ощущаем Бога, то мы стоим лицом к лицу с Ним, мы поклоняемся Ему, мы говорим с Ним. Поэтому одна из очень важных исходных проблем — это положение человека, когда ему кажется, будто Бог отсутствует, и вот на этом я хочу теперь остановиться. Речь не о каком-то объективном отсутствии Бога, — Бог никогда на самом деле не отсутствует, — но о чувстве отсутствия, которое у нас бывает; мы стоим перед Богом и кричим в пустое небо, откуда нет ответа; мы обращаемся во все направления — и Бога нет. Как быть с этим? Прежде всего, очень важно помнить, что молитва — это встреча, это отношения, и отношения глубокие, к которым нельзя принудить насильно ни нас, ни Бога. И тот факт, что Бог может сделать для нас Свое присутствие явным или оставить нас с чувством Своего отсутствия, уже является частью этих живых, реальных отношений. Если можно было бы вызвать Бога к встрече механически, так сказать, вынудить Его к встрече только потому, что именно этот момент мы назначили для встречи с Ним, то не было бы ни встречи, ни отношений. Так можно встретиться с вымыслом, с надуманным образом, с различными идолами, которые можно поставить перед собой вместо Бога; но это невозможно сделать по отношению или в отношениях с Живым Богом, точно так же, как это невозможно в отношениях с живым человеком. Отношения должны начаться и развиваться именно во взаимной свободе. Если быть справедливым и посмотреть на эти отношения именно как на взаимные, то ясно, что у Бога гораздо больше оснований печалиться на нас, чем у нас — оснований жаловаться на Него. Мы жалуемся, что Он не делает явным Свое присутствие в те несколько минут, которые мы отводим Ему в течение всего дня; но что сказать об остальных двадцати трех с половиной часах, когда Бог может сколько угодно стучаться в нашу дверь, и мы отвечаем: «Извини, я занят», или вообще не отвечаем, потому что даже и не слышим, как Он стучится в двери нашего сердца, нашего ума, нашего сознания или совести, нашей жизни. Так вот: мы не имеем права жаловаться на отсутствие Бога, потому что сами отсутствуем гораздо больше.

Второе важное обстоятельство — то, что встреча лицом к лицу с Богом — всегда суд для нас. Встретив Бога, будь то в молитве, в богомыслии или в созерцании, мы можем быть в этой встрече только либо оправданными, либо осужденными. Я не хочу сказать, что в этот момент над нами произносится приговор конечного осуждения или вечного спасения, но встреча с Богом — всегда критический момент, кризис. «Кризис»- греческое слово, и оно означает «суд». Встреча с Богом лицом к лицу в молитве — критический момент, и слава Богу, что Он не всегда являет нам Себя, когда мы безответственно, беспечно добиваемся встречи с Ним, потому что такая встреча может оказаться нам не по силам. Вспомните, сколько раз Священное Писание говорит о том, что опасно оказаться лицом к лицу с Богом, потому что Бог — сила, Бог — правда, Бог — чистота. И вот, когда мы не чуем, не переживаем ощутимо Божие присутствие, первым нашим движением должна быть благодарность. Бог милостив; Он не приходит до времени; Он дает нам возможность оглянуться на себя, понять, и не добиваться Его присутствия, когда оно было бы нам в суд и в осуждение.
Я вам дам пример. Много лет назад ко мне пришел человек и стал просить:»Покажите мне Бога!» Я сказал, что не могу этого сделать, и прибавил, что если и мог бы, то он не увидел бы Бога. Потому что я тогда думал и теперь думаю: чтобы встретить, увидеть Бога, нужно иметь что-то общее с Ним, что-то, что даст нам глаза, чтобы увидеть, и восприимчивость, чтобы уловить, почуять. Этот человек спросил меня тогда, почему я так о нем думаю, и я предложил ему размыслить и сказать, какое место в Евангелии его особенно трогает, чтобы мне попытаться уловить, в чем его сообразность с Богом. Он сказал: «Да, такое место есть: в восьмой главе Евангелия от Иоанна рассказ о женщине, взятой в прелюбодеянии». Я ответил: «Хорошо, это один из самых прекрасных и трогательных рассказов; а теперь сядьте и подумайте: кто вы в этой сцене? На стороне ли вы Господа и полны милосердия, понимания и веры в эту женщину, которая способна покаяться и стать новым человеком? Или вы — женщина, которая изобличена в прелюбодеянии? Или один из старейшин, которые все один за другим вышли вон, потому что знали свои грехи? Или же один из молодых, которые колеблются и медлят?» Он подумал и сказал: «Нет, я — единственный из иудеев, который не вышел и стал забивать эту женщину камнями». Тогда я сказал: «Благодарите Бога, что Он не дает вам встретиться лицом к лицу с Ним теперь! «Это, может быть, крайний пример, но разве он часто не применим к нам? Мы не то что прямо отвергаем слова Божии или Его пример; но мы, пусть не так грубо, поступаем подобно воинам во время страстей Христовых: мы хотели бы закрыть Христу глаза, чтобы без помехи ударить Его, а Он нас не видел бы. Разве не это мы делаем, когда прячемся от Божьего присутствия и поступаем по своей воле, по своим настроениям и прихотям, вопреки тому, что есть воля Божия? Мы пытаемся накинуть покров на Его глаза, но ослепляем только себя самих. Как же мы можем в такие минуты приходить в Его присутствие? Можем, конечно — в покаянии, с сокрушенным сердцем; но нельзя идти, рассчитывая, что мы тут же будем приняты с любовью, как Его друзья. Вспомните разные места в Евангелии: люди гораздо большего, чем мы, духа не осмеливались принять Христа. Вспомните сотника, который просил Христа исцелить своего слугу. Христос сказал: «Я приду», но сотник ответил: «Не надо — скажи только слово, и слуга мой исцелеет». Так ли мы поступаем? Обращаемся ли мы к Богу, говоря: «Не делай Свое присутствие явным, ощутимым для меня; достаточно, чтобы Ты сказал слово, и совершится то, что должно; пока мне не надо большего…» Или вспомните Петра в лодке после большого улова рыбы: он упал на колени и сказал: «Оставь меня, Господи, я человек грешный!» Он просил Господа уйти из его лодки, потому что, может быть, впервые испытал смирение; а пережил он чувство смирения, потому что внезапно прозрел величие Христа. Случается ли это когда-либо с нами? Когда мы читаем Евангелие и перед нами встает неотразимая красота и слава образа Христова, когда мы молимся и нас охватывает чувство величия и святости Божией, говорим ли мы когда-нибудь: «Я недостоин, чтобы Ты пришел ко мне»?.. А что сказать о тех случаях, когда мы должны понимать, что Он и не может прийти к нам, потому что нас-то нет, чтобы Его принять; мы хотим получить что-то от Него, а вовсе не Его Самого. Можно ли это назвать отношениями? Так ли мы относимся к друзьям? Ищем ли мы того, что дает дружба, или любим самого друга? И в какой степени это же верно по отношению к Господу? Теперь подумаем о молитвах, ваших и моих; вспомним, как сильна, горяча, глубока бывает молитва, когда молишься о ком-то, кого любишь, или о чем-то важном для тебя. Сердце открыто, всё наше существо собрано и сосредоточено в молитве. Значит ли это, что весь смысл этой молитвы, вся ее сила — во встрече с Богом? Нет; это значит только, что для тебя важен предмет твоей молитвы. Потому что когда после такой горячей, глубокой, напряженной молитвы о любимом человеке или по поводу тревожных обстоятельств мы переходим к следующей теме, которая не так глубоко нас затрагивает, и мы остываем — что изменилось? Бог ли охладел или отошел в сторону? Нет, это просто значит, что вдохновение и напряженность нашей молитвы родились не от Божьего присутствия, не от моей веры в Него, моей тоски по Богу, чуткости к Нему, а лишь от того, что мое сердце болеет о ком-то, о чем-то — но не о Боге. Как же тогда удивляться, что мы не ощущаем Божьего присутствия? Не Он отсутствует, а нас нет при такой «встрече». Не Он, а наше сердце остывает, потому что Он для нас не так уж много значит. Иногда Бог «отсутствует» еще и по другой причине. Пока мы подлинны, пока мы являемся самими собой, Бог может присутствовать во встрече и может что-то для нас сделать. Но как только мы напрягаемся быть не тем, что мы есть на самом деле, то для нас, ни сделать ничего нельзя, ни сказать; мы становимся фиктивным, подставным существом, а с такой нереальной личностью Бог ничего не может сделать.

Для того чтобы мы могли молиться, мы должны войти в отношения, которые определяются как Царство Божие. Мы должны сознавать, понимать, что Он — Бог, что Он — Царь, и отдаться, поручить себя Ему. Мы всегда должны хотя бы помнить о Его воле, даже если пока неспособны ее выполнить. В противном случае, если мы относимся к Богу, как богатый юноша, который не мог последовать за Христом, потому что был слишком богат, как можем мы тогда встретиться с Ним? Как часто посредством молитвы, посредством глубокого общения с Богом, по Которому мы тоскуем, мы просто ищем для себя немного радости; мы не готовы продать всё, чтобы купить взамен драгоценную жемчужину. Как в таком случае можем мы обрести эту жемчужину? Ее ли мы ищем?.. Ведь подобное происходит и в человеческих отношениях: когда мужчина или женщина полюбит кого-то, все остальные люди уже не имеют для него, для нее того же значения. Это выражено в древнем изречении: «Когда у юноши есть невеста, он окружен уже не мужчинами и женщинами, а просто людьми».Не это ли может, не это ли должно произойти со всяким нашим богатством, когда мы обращаемся к Богу? Не должно ли оно стать своего рода фоном, бледным и серым, на котором со всей рельефностью будет выделяться единственная значительная Личность? Нам хотелось бы иметь один мазок небесной лазури для полноты картины нашей жизни, в которой столько темных сторон. Бог же готов оказаться вне нашей жизни, Он готов взять на Себя всю ее полностью, как крест, но не готов быть просто одним из обстоятельств в нашей жизни. Так вот, когда мы пришли к выводу, что Бог отсутствует, не следует ли нам поставить перед собой вопрос — кого мы в этом виним? Мы всегда виним Бога, — либо обвиняем Его прямо в лицо, либо жалуемся другим, что Он отсутствует, что Его никогда нет, когда Он нужен, что Он не отзывается, когда к Нему обратишься. Иногда мы более «благочестивы»- именно в кавычках! — и говорим: «Бог испытывает мое терпение, мою веру, мое смирение», и находим множество способов обратить Божий суд о нас выгодной для нас стороной: «Я так терпелив, что могу терпеть даже Самого Бога!» Разве это не так? Помню, когда я был молодым священником, я однажды произнес проповедь, одну из многих, произнесенных мною в приходе. После службы ко мне подошла девушка и сказала: «Отец Антоний, вы, наверное, очень плохой человек», Я ответил: «О да, — но как вы об этом узнали?» Она пояснила: «Вы так хорошо описали наши грехи, что, конечно, вы сами их все совершили». Разумеется, дурные мысли и дурные состояния, неприглядное описание которых я вам здесь предлагаю, вероятно, мои собственные, но, может быть, хоть в какой-то мере, всё же и ваши. Если мы хотим молиться, то сначала должны быть убеждены в том, что мы — грешники, нуждающиеся в спасении, что мы отделены от Бога, что не можем жить без Него, и единственное, что мы можем Ему принести, это наша отчаянная тоска о том, чтобы стать такими, какими Бог принял бы нас, принял в нашем покаянии, принял нас с милосердием и любовью. И вот молитва, с самого ее начала, — это наше посильное восхождение к Богу, момент, когда мы поворачиваемся к Богу, не решаясь подойти ближе, зная, что если мы встретим Его слишком рано, прежде, чем Его благодать поможет нам встретить Его — встреча будет судом. Всё, что мы можем сделать, это повернуться к Нему в благоговении, в трепетном преклонении и почитании, на какие мы только способны, со всем вниманием и серьезностью, и просить Его сделать с нами что-то, что даст нам способность встретиться с Ним лицом к лицу, не в суд и не в осуждение, но в жизнь вечную. Здесь я хотел бы напомнить вам притчу о мытаре и фарисее. Мытарь приходит в храм и стоит позади, у входа. Он знает, что стоит осужденным; он знает, что в категориях справедливости ему надежды нет, потому что он не причастен Царству Божию; он — вне царства правды и праведности или царства любви, потому что не принадлежит ни царству праведности, ни царству любви. Но в той жестокой, уродливой жизни насилия, которая является его жизнью, он научился чему-то, о чем праведный фарисей не имел и понятия. Он научился, что в мире соперничества, в мире хищнических отношений, жестокости и бессердечия, единственное, на что можно надеяться — это на вторжение милосердия, на вторжение сострадания, неожиданное и невероятное, которое не коренится ни в исполнении долга, ни в строе естественных отношений, и которое приостановило бы закономерность жестокости, насилия и бессердечности в повседневной жизни. Мытарь, будучи вымогателем, ростовщиком, хищником, знал из собственного опыта, что бывают моменты, когда безо всякой причины — поскольку это никак не входит в его мировоззрение — он вдруг простит долг, потому что его сердце дрогнуло и стало уязвимым; когда, может случиться, он не предаст кого-то в тюрьму, потому что человеческое лицо что-то ему напомнило или звук голоса коснулся его сердца. Логики в этом нет; это не входит ни в его образ мыслей, ни в его обычный образ действий. Тут, наперекор и вопреки всему, вторгается нечто, чему он не может противиться; и он тоже, вероятно, знает, как часто сам бывал спасен от конечной катастрофы этим вторжением неожиданного и невероятного — милости, сострадания, прощения. И вот он стоит у церковной притолоки, зная, что область внутри храма — область праведности и любви Божией, которой он не принадлежит и куда вступить не может. Но он по опыту знает, что невероятное сбывается, и тут-то он и говорит: «Помилуй! Нарушь законы справедливости, нарушь законы религии, милостиво сойди к нам, не имеющим права ни на прощение, ни на то, чтобы вступить в эту область». И вот я думаю, что это — исходная точка, от которой мы должны начинать снова и снова, постоянно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *