Пятисотница

Пятисотница

Впоселке похолодало. Старый Зим побрел к реке. В эту пору только он бывал там. Пасмурные, прохладные дни, и «холодные», порой до нуля градусов, ночи заставляли немногочисленных жителей прятаться в своих ветхих лачугах. И только очень старый, но еще не дряхлый Зим любил зиму. Все его ровесники давно погибли от мечей пришельцев с юга, лишь ему удавалось отводить им глаза. На берег накатывали черные волны, одинокая чайка клевала что-то дохлое. Зим неторопливо разделся, спустился к реке. Вошел по колено в ледяную воду — будто мелкие иголочки пронзили ноги. Он оттолкнулся, окунувшись в бодрящую, обжигающе-холодную воду. Пофыркивая, как довольный кот, Зим рассекал грудью тяжелые, как его мысли, волны. Жизнь была безрадостна и не сулила ничего хорошего в ближайшем будущем… Возле его рубища сидели два пацаненка лет шести-семи. Зим давно их приметил и выделял из остальной ребятни. Эти были покрепче, повыносливее остальных. Но все равно — народ, некогда могучий, измельчал и захирел. — Дед Зим, расскажи нам свои сказки. Зим молча растирался, старая тряпка плохо впитывала влагу. — Ну, дед Зи-им, ну расскажи! — Пошто рассказывать, все одно не верите. — Мы верим! Правда! — горячо возразил синеглазый мальчишка. Старик неторопливо оделся, после купания тело помолодело, проявились следы его былой мощи, но старость берет свое, теперь только изредка вспомнит о богатырской силе. Он двинулся к своему жилищу, обернулся. Мальчишки не ушли, терпеливо ждали его ответа. — Пошли. Из своей землянки Зим вынес ребятишкам по персику. — Ух, ты! Я такие только у южных видел. Дедушка, где ты их достал? — Где достал, где достал… Будете болтать — беду накличите. Ешьте молча. — проворчал Зим, хотя в душе был доволен. Это он открыл этим детям глаза — все называли пришедших с юга захватчиков Властелинами. Дети вгрызлись в сочные, запрещенные для них плоды. Сладкий сок стекал по пальцам, они торопливо слизывали его, подхватывали капли на лету, не давая упасть на землю. — Когда-то давно, в пору моей юности, все было по-другому. Наш народ был велик и силен, просторы нашей страны необъятны, а враги нападали либо в спину, либо всем скопом, создавая против нас альянсы и содружества. Но и тогда не могли покорить наше могучее государство… А какие были зимы… Снежные-снежные. Идешь, бывало, по лесу на лыжах, снег скрипит, искрится. Вокруг все белым-бело, чисто-чисто… — Деда, а что такое снег? — Снег? Ну, вот представь себе капельку воды. Представил? Вот она расширяется, становится тоненькая-тоненькая, белая и холодная. Если смотреть на нее близко-близко, она очень красивая. Называется снежинка. И вот много-много таких снежинок падает с неба на землю. — он вздохнул. — Жаль, что вы не видели этого. Из-за ближайших домов послышался какой-то шум. — Давайте-ка, ребятки, сядем с другой стороны. Что-то мне неспокойно. Пересев, Зим продолжил: — В погоне за мощностями, богатством и благами цивилизации человечество потеряло голову. Чтобы сосед не стал сильнее, не опередил в развитии, промышленность развивали, не зная границ. А это отходы, радиация, мусор и много другой дряни. Даже когда пришло Великое Потепление, мы не смогли остановиться. В результате — смерчи, ураганы, наводнения. Страшные по своей мощи землетрясения. Течения в морях и океанах меняли направления, мощнейшие цунами гнали гигантские волны, били их о земную твердь.

На полюсах таяли льды. Полнейший хаос пришел на нашу Землю. И виноваты были мы сами, и мы поплатились за это. Люди гибли повсюду. Первое время еще функционировали средства связи, массовой информации. Но это было по инерции, потом наступил крах. Цивилизация почти погибла. Уцелели жалкие крохи.

Но это в нашей местности, что за пределами — я не знаю. Как расположены сейчас материки, океаны — кто знает?

— Потом все стихло, стало жарко летом и тепло зимой, только нынешняя чуть прохладнее. Эх, разве ж это зимы? Одно название осталось. Так вот, мы зажили как в раю — тепло, хорошо хлеб растет, фрукты невиданные. Но продолжалось это недолго. Пришли южные. Злые, голодные, сильные. Нас и так было мало, да еще разнежились от такой жизни, забыли об оружии, забыли, как сражаться. Нас превратили в рабов! Но, я верю, не всех! Дошли слухи, что на севере остались наши соплеменники. Верьте и вы, что наш великий народ жив! — Вот ты где! — из-за угла вышел мускулистый черный человек, — Старик, лучше сдохни сам, не то мы тебе поможем. Мало мы вас порубили? Еще будешь петь свои байки, повешу. А вы, щенки, марш по домам, не то пошлю камни тягать для новой конюшни нашего великого и непобедимого Уванги. Он замахнулся мечом, норовя ударить малышей плашмя. Зим подставил свой посох — старое дерево затрещало, но выдержало. Южный молча ударил старика ногой, тот упал в грязь. Не оборачиваясь, захватчик повел детей прочь. — Слушай же мое знамение, — поднялся во весь рост Зим, — Придут сюда мои братья по крови и по духу, и придет с ними холод лютый. — Он простер вверх руку. — И погоним мы вас прочь с наших земель. Огнем и … В поднятую руку вонзился пущенный нож. Старик пошатнулся. — …мечом истреблять вас будем, и возвеличится мой народ, как встарь! Пришелец расхохотался. — Никогда не сможешь ты поднять эту руку на нас, раб! Я смеюсь над тобой. Ты жалок и бессилен, будешь жить и смотреть как властвуем мы! Мы будем править вами вечно, и дети ваши никогда не узнают о прошлом. Вперед, щенки! — Ничто не длится вечно, — пробормотал старик им вслед. Он опустился на колени, без стона вытянул сталь из кровоточащей ладони.

Он один умел переносить боль и быть сильным. Остальные превратились в трусливых жалких существ. Лишь детей можно было чему-то научить, что-то рассказать, но Южные за этим строго следили. За последний год эти мальчишки были единственными, кто навестил Зима. Вот не станет его, никто и не вспомнит, что за люди жили в этих местах, какие герои, ученые, путешественники, да и просто добрые и сильные духом сыны были взращены этой землей.

Вот уже несколько недель Зим не вставал со своей лежанки. Пустым взором наблюдал он, как ветер и дождь гоняют мусор на улице; пришлые пакостили, как ни одно животное не пакостит в месте своего обитания. Вдалеке чернели остатки былой мощи человечества — руины, бывшие некогда небоскребами. Ураганы, смерчи, за ними солнце, дожди и ветра за долгие годы разрушили большую часть этих колоссов. Теперь Южные заставляют народ Зима разбирать их по кирпичикам и использовать для строительства своих дворцов. Один раз прибегал мальчонка, принес несколько вареных клубней и соль, заставил поесть. » Если кто-то о тебе помнит, — говорил себе старик, — если кто-то верит в тебя, ты просто обязан думать о них, о тех, кто еще не безнадежен. Вставай, старая вешалка, живи и надейся!» Вечером, с трудом дойдя до двери, Зим долго стоял на пороге своего жилища. С приходом этого мальчишки у Зима вновь проснулся интерес к жизни, появилась Цель. И, что самое главное, появилось предчувствие перемен. Пока было неясно, к худу или к добру, но пока человек жив, должен надеяться на лучшее и приложить все силы, а порой и жизнь, чтобы это лучшее приблизить. Зим проснулся до восхода, в задумчивости походил по своей землянке. Едва завиднелось, взял посох и вышел. Легкий морозец приятно удивил, щипая за нос и уши. С севера по небу двигалось что-то темное, но не гнетущее, а волнующее. С надеждой Зим направился к поселку. Вождя Южных, «Непобедимого Увангу», разбудил неясный шум. Подойдя к окну, он узрел небывалое. Старик-отшельник вещал на центральной площади какую-то ересь. Вокруг него уже собралась немалая толпа, подходили новые рабы, и они-то создавали тот шум, что разбудил вождя. Рабы роптали! — Монго! Зилан! Быстро, ко мне! В дверь, на ходу продирая глаза, втиснулись два разжиревших телохранителя. Охранять, собственно, было не от кого. Так, для солидности держал. За долгие годы господства эти двое отвыкли рано вставать, все равно этот двуногий скот никуда не денется, а господин спит до обеда. — Быстро к окну, бездельники! — прорычал Уванга. Отпихивая друг друга, стражи подбежали к проему. — Ну, ничего себе! — возмутился Зилан. — Никто не работает! — Идиот! Ты годишься лишь на корм крокодилам! — вскричал вождь. — Этот старик хочет разжечь мятеж! Внезапно он успокоился и даже удивился своим словам. Какой мятеж? Эти безмозглые овцы даже палку в руки взять боятся, куда уж им против его молодцев. Уванга устало опустился на мягкие шкуры, приготовившись вздремнуть еще пару часиков, и лениво бросил: — Старика убить, народ разогнать и наказать. Распихивая толпу, двое разжиревших охранников приблизились к старцу. Кольцо из чернокожих воинов охватило площадь. Вытащив меч, Зилан занес его над Зимом. Несколько снежинок опустились на сверкающую полосу стали, на курчавые волосы чернокожего воина, но он их не заметил. — Все, старик. Это твой конец. Рассекая воздух, меч понесся к седой голове, но вдруг изменил направление и упал рядом. Упал и хозяин меча, пронзенный тяжелой стрелой. С севера, обгоняя тяжелые низкие тучи, мчались на сильных, выносливых лошадях рослые воины. Мускулистые руки сжимали длинные широкие мечи, у некоторых были луки. На каждом, словно вторая кожа, сидела прочная жилетка из волчьих шкур, не скрывающая могучих грудных мышц, передергивающихся от избытка сил. Зим поднял меч мертвого Зилана. Поднял той самой рукой, что была пробита ножом врага. Свежие силы влились в тело, свежий морозный воздух, что пришел с севера, бодрил и молодил тело. — Братья, вернем свои земли! — вскричал он, поворачиваясь к забитым, угнетенным соплеменникам. Спрыгнув с возвышения, Зим бросился на врага. Те успели сплотить ряды, но старец врубился в них, рассекая, словно крепкий корабль морские волны. Он отражал тяжелые удары шутя, легко отмахиваясь тяжелым мечом. В нем проснулась сила предков, богатырей и витязей. Проснулась ненадолго, но Зим уже чувствовал за спиной приближение передового отряда вернувшихся на свои земли родичей. Чувствовал, как просыпались, скидывая узы страха, те, которые всю жизнь прожили в рабстве. Они подняли камни и спешили к нему на помощь. Пока он бился один, вертелся, как вьюн, раздавая удары направо и налево, но твердо знал, что выживет. Обязан выжить. Столько еще нужно передать не угасшему, возрождающемуся великому племени… 18.01.07 — 25.02.07 г.

—Отгоняйте это псаломским словом, как учили старцы: «От страха вражия изми душу мою»…

— Книги читайте, но не входите в тонкости, не вдавайтесь в анализ, а молитесь Богу, да просветит ум ваш. Мне так сказал о.

Анатолий и на мой вопрос: «Почему так?» — отвечал: «Запутаешься». Вот так и я говорю вам.

Когда я оделся в подрясник и пришел к Батюшке о. Анатолию, он мне сказал: «Ну, брат Павел». …И какой музыкой раздались эти слова в моих ушах. Я, вылезший из вонючего болота — мира, весь в грязи, тине, и я — «брат». Меня называет этот великий старец своим братом. Вот и я называю вас: «брат Николай», а Николай Митрофанович остался там, за воротами… У монаха вся радость состоит в смирении, смирении и простоте.

Теперь с начала поста я прохожу послушание помощника библиотекаря, а в библиотеке сейчас много дела.

Вот как Господь подкрепляет меня, недостойного: совершенно не тягощусь постом и даже лучшей пищи не желаю. Бывают помыслы о прежнем, но это мимолетно, даже не беспокоит. Стараюсь слушать службу, хотя это далеко не всегда удается, обыкновенно бываю очень рассеян.

Прежде я осуждал монахов, а теперь, когда сам в монастыре,— вижу, как трудно быть истинным монахом. Сам я ничуть не изменился, но остался таким же страстным человеком: пороки, грехи — те же, что в миру, только живу в келии. И не стал сразу ангелом, чего я требовал прежде от всякого монаха без разбора: молодой ли он или старый и сколько живет в монастыре,— не желал ничего принимать во внимание. Теперь я начинаю понимать на опыте, как легко рассуждать и как трудно «дело делать». Батюшка сказал:

—Если приходится пропустить что-либо из правила, то на следующий день не исполняйте пропущенное, но мне надо сказать, ибо впадете в неоплатные долги. А пропустили, так пропустили, делать нечего.

—А если, Батюшка, будут заставлять читать в церкви, как быть? Вы же еще не благословили?

— Отказываться не надо, если заставляют. Бог благословит… Веруйте: на пользу говорю вам то, что исполняете за послушание. По вере вашей и я говорю вам то, что для вас потребно. Вот приходят ко мне с верой, и я сам удивляюсь, откуда что берется, вспоминаю прочитанное и слышанное, и говорю на пользу по вере вопрошающих. А бывает так, что приходят просто из любопытства или когда не имеют цели для пользы душевной — и тогда я положительно ничего не могу сказать, говорю: молись и более ничего.

Я забыл, что, когда Батюшка говорил про ужасы в миру, он в то же время прибавил: — И среди других там находятся чистые души. Господи. Господи. Истинно: свет во тьме светит и тьма его не объят.

Пост почти прошел, и я его совершенно не заметил. Идут приготовления к празднику. Вчера и сегодня чистили церковную утварь, мыли полы в церкви. Батюшка и меня назначил на это послушание: «Это великое послушание,» — сказал Батюшка.

Вот уже прошел Великий пост. Сегодня Церковь празднует Вход Господень в Иерусалим, а завтра начинается св. Страстная седмица. Получил от Батюшки благословение готовиться.

Господь помог мне этот день. Я выстоял все службы, исполнил келейное правило, кроме пятисотницы, которую полагаю сейчас справлять, и не особенно устал, а часы и вечерню выстоял легче, чем прошлый год, так мне кажется… Сегодня я читаю сутки. Начал как положено, с вечерни, аще жив буду, то буду завтра читать утреню и потом часы. Сутки я читаю первый раз, и Господь привел мне читать их на Страстной седмице. Слава Богу.

Время летит. Уже прошла половина Светлой седмицы, сегодня среда. Хорошо здесь. Нет сильного подъема чувств, как бывало в миру, а ровно и тихо на душе. Я как будто забыл, что есть мир со своей мнимой радостью и наслаждениями, далее забыл о родных, хотя молюсь за них за всех каждый день.

…Я вполне удовлетворяюсь своей жизнью, своим поведением — я говорю про колею, устой жизни. В миру я даже более в свое время был доволен своей жизнью, не замечая, не чувствуя своих грехов и поступков против Бога и ближнего, а здесь я начинаю чувствовать некоторые свои грехи. Здесь совесть более обличает, и я стараюсь очищать ее по мере возможности у старцев искренним откровением помыслов и поступков. «Искренним» — потому что говорю Батюшке все от себя, никто меня к тому не принуждает, хотя и есть у меня желание оправдаться, но и в этом каялся Батюшке.

Уважаемый Александр!

Предлагаем Вам наставление о Иисусовой молитве и Чин пятисотницы из монашеского правила.

ОБ ИИСУСОВОЙ МОЛИТВЕ

Знай, что занятие Иисусовой молитвой — есть великая Божия тайна, мало кому известная, особенно в нынешнее время, скудное духовной жизнию. Как ей научиться? Трудись, молись, была бы охота и ревность, дело выйдет, но только узнай ее необходимые принадлежности, без коих она не полезна, а может быть губительной через гордость. Это прежде всего — смиренное о себе мудрование, сокрушение о своих грехах. Сердце многоболезнующее, плачущее, чающее Христова утешения — необходимо. Молитва должна исходить от покаянных чувств и глубокого сознания своей греховности. Это для молитвы ограда, дом, почва, на которой она только и может произрастать в наше спасение. Заметь сие крепко и держись неуклонно всю свою жизнь. К высшему миру сразу не стремись — это от гордости, это само придет в свое время. Молитва Иисусова составляет жизнь души нашей, истинно, существенно утоляющая ея вечность. Водворяясь своим благодатным присутствием в сердце наше, она наполняет нас светом, радостию, блаженством; собирает во едино расточенные по лицу земли мысли наши, освещает чувства, вливает бодрость в желания наши и стремления, приводит на путь Божественной жизни. Ведь если мы в этой жизни не обратим на духовное своих душевных сил, и не приучим их держаться в одном чувстве стремления быть пред лицем Божиим, то в будущей жизни не сможем быть в должном отношении к Богу. Между тем, на небе без молитвы быть нельзя. Если мы не обучимся ей здесь на земле, откуда же она возьмется там на небе? И заменить ее нельзя ничем. Она необходима и требует своего собственного делания.

Смиряйте себя, считая ниже всех, и читайте Иисусову молитву постоянно. В этом обрящете вечную жизнь. Напрасно некоторые братия и сестры унывают и напрасно скорбят — этим самым убивают сами себя, и по-видимому теряют надежду на спасение, по причине своего пребывания в городе или в деревне. Нет сомнения, что трудно вам хранить чистоту сердца своего и содержать ум трезвенный, потому что соблазны окружают вас отовсюду, как вода рыбу, живущую во глубинах морских. При всем том, мы имеем свидетельство святых Отцов, что когда мы пребываем в сем мире, будучи по причинам слагающихся обстоятельств в общем для всех положении, то рука Божия покрывает нас, чтобы не хулилось ради нас имя Божие, и если внимательно присмотритесь к течению своей жизни, то это самое увидите на самом деле. Потому, дерзайте, стойте и мужайтесь, находясь в огне и море обстоятельств и искушений, восстающих на вас со стороны мира, плоти и диавола. Знайте, что сильнее Господа Иисуса нет никого ни на земле, ни на небе! Он сотворит с вами победу и никто не устоит против Его Всемогущей силы, только всегда старайтесь призывать Его Пресвятое Имя, страшное для всякой твари видимой и не видимой. Не оставляйте Иисусовой молитвы, а если и оставите на день, не больше, то, пришедше в себя, опять начинайте снова. Если кого отвлекают от молитвы дела, и он скорбит, что забывает молитву, и старается молиться — тому не может это повредить, потому что он носит внутри, в персях своих Царя Царей Господа Всемогущего, Который без труда поперет и сокрушит всю силу вражию.
Архимандрит СЕРАФИМ. (Глинская пустынь).

ПРАВИЛО ПЯТИСОТНИЦЫ.
Первая сотница:
С молитвою: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго.
10 — земных,
20 — поясных,
70 — умносердечных.
В конце сотницы — земной поклон и молитву:
Пресвятая Владычице моя Богородице, святыми Твоими и всесильными мольбами отжени от мене, смиреннаго и окаяннаго раба Твоего, уныние, забвение, неразумие, нерадение и вся скверная, лукавая и хульная помышления от окаяннаго моего сердца и от помраченнаго ума моего; и погаси пламень страстей моих, яко нищ есмь и окаянен. И избави мя от многих и лютых воспоминаний и предприятий и от всех действ злых свободи мя. Яко благословена еси от всех родов, и славится пречестное имя Твое во веки веков. Аминь.

Вторая и третия сотницы подобны первой.

Четвертая сотница:
С молитвою: Пресвятая Владычице моя Богородице, спаси мя грешнаго.
10 — земных, 20 — поясных, 70 — умносердечных. В конце сотницы — земной поклон и молитву: Пресвятая Владычице моя Богородице. Пятая сотница:
5-ая сотница делится пополам. Из них, 50 молитв: Святый Ангеле Хранителю мой, моли Бога о мне грешнем. 5 — земных, 10 — поясных, 35 — умносердечных. И 50 молитв: Вси святии молите Бога о мне грешнем. 5 — земных, 10 — поясных, 35 — умносердечных. На последней — земной поклон и молитву: Пресвятая Владычице моя Богородице, с земным поклоном.
Достойно есть яко воистину блажити Тя Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего. Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем. Земной поклон.
Слава Тебе, Христе Боже, упование наше, слава Тебе. Слава, и ныне, Господи, помилуй (трижды). Молитвами святых отец наших, Господи, Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас. Аминь. Примечание: Проходить эту пятисотницу, когда кто может. Также читай после молитв 1 главу Евангелия, 2 главы из Апостола, 1 кафизму из Псалтири в сутки, начиная с первой до последней включительно.
(Правило читать не скоро, без лености, со умилением и сокрушением сердца, тихо и разумно, со вниманием, не борзяся, якоже и умом разумевати глаголемое).

Под воскресные дни и великие праздники от Рождества Христова до Крещения и с Вербной недели до недели ап. Фомы, правило совсем отлагается, а в дни полиелейных праздников и под субботы проходится без земных поклонов.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *