Оптина пустынь отец илиодор

Оптина пустынь отец илиодор

Иеродиакон Илиодор (Гариянц) так рассказывает о своей встрече с Оптиной пустынью и старцем Илием:

— Когда я только выбрал монашеский путь, я поступил в Свято-Троицкую Сергиеву лавру, нес почти в течение четырех лет — с 1985 по 1989 годы — послушания у отца Кирилла (Павлова). Думал, что так и останусь в Лавре, но батюшка Кирилл сказал:

— Ты подожди…

Наступает 1989 год, и он благословляет меня в Оптину пустынь. Вызывает к себе и говорит:

— Георгий (так меня звали до пострига), тебе завтра уже надо ехать в Оптину.

Я даже растерялся:

— В какую Оптину?!

А батюшка мне:

— Это — монастырь, Оптина пустынь, открывается в Калужской области под городом Козельском.

«Что за Козельск? — думаю я. — Козел там, что ли, какой или козы живут? Ни разу не слыхал!»

Говорю:

— Батюшка! Господь с вами! Какой Козельск?! Куда я поеду? Никуда я не поеду!

А отец Кирилл улыбается:

— Ты поезжай, поезжай! Там — монастырь… А почему ты не хочешь?

— Прежде всего, потому что там не будет вас!

А старец Кирилл отвечает:

— Там будет отец Илий!

Я тогда еще грешным делом подумал: «Ну, какой такой Илья может сравниться со старцем Кириллом?»

Батюшка Кирилл стал моим первым духовником. Так я тогда и сказал отцу Кириллу. А он в ответ опять улыбается:

— Нет-нет, ты поезжай!

Я перед ним на колени упал:

— Батюшка!

Хотите — выгоняйте меня, но я туда не поеду!

Смотрю, он замолчал, опустил голову. Рассердился даже. После паузы говорит:

— Так, ну ладно, раз ты меня не слушаешь, иди к преподобному Сергию в Троицкий Собор! И спроси у Преподобного, что он тебе скажет…

Я усомнился: «Ну, как это я у раки благословлюсь? Что, мощи Преподобного мне что-то скажут, что ли?»

Вслух говорю:

— Батюшка, да вы что?..

А он мне:

— Все! Иди!

Встал и вышел.

Разговор наш происходил внизу, в посылочной, где обычно старец принимал народ. А он поднялся к себе в келью на втором этаже. Я опешил, стою весь бледный, ноги трясутся… Не знаю, что и делать. Но пошел к Преподобному, раз батюшка благословил.

Иду, а у самого — слезы в три ручья, рыдаю, думаю: «Ой, вот это попал! Как с батюшкой-то Кириллом расстаться?! Четыре года у него окормлялся, а теперь иди в какую-то Оптину, в Козельск какой-то, к какому-то Илье!» Доплелся с этими мыслями к преподобному Сергию. А это был день, когда там читался акафист Божией Матери. Пятница или воскресенье — сейчас не вспомню.

В общем, собрался народ и величает Богородицу. Я боком протиснулся сквозь толпу к раке с мощами Преподобного, рухнул на колени, уперся головой в раку и плачу навзрыд, думая: «Что делать?!.. Как быть?!» Вот так и повторял. Но ничего в голову не приходило, кроме: «Козельск! Оптина!» Я ведь впервые эти названия от старца Кирилла и услышал. Но что это за Оптина?..

Пока минут 30 читался акафист, я все плакал, стоя на коленях на полу. Но вот акафист закончился, люди начали прикладываться к иконе и потихоньку расходиться. Скоро должны были прийти уборщицы, и меня тоже попросили бы выйти из храма. А я так ничего и не понял. Батюшка-то вразумлял: «Преподобный тебе все скажет!» Опять я заплакал, направил последние силы к молитве и спрашиваю: «Господи! Ну что мне делать-то?.. Преподобный, что делать мне?!»

Вдруг толпа шарахается в сторону, и я слышу голос:

— Иди в Оптину!

Думаю: «Ничего себе! Галлюцинации, что ль?» Ведь кроме меня никто не мог знать о моем деле. Я на коленях, люди в храме, чей же это мог быть возглас? Надо, думаю, еще послушать… Опять я заплакал. Проходит еще минут пять или десять, и вдруг снова слышу:

— Иди в Оптину!

Уже громче, настойчивее. Я аж подпрыгнул на месте, а слезы высохли. Это не галлюцинация, а чей-то окрик. Поднимаюсь с колен и вижу такую картину: один блаженный перелез на солею, а монахи схватили его и выпроваживают. Выталкивают его, а я вытянулся во весь рост и понял, что слова-то эти от него исходили. Я к нему:

— Чего? Чего?

Про Оптину-то мне только батюшка Кирилл один и говорил. А он мне в ответ:

— Я тебе сказал: иди в Оптину!

Но тут его уже утащили.

Я встал как вкопанный, думаю: «Ну ладно!» И поплелся назад, к отцу Кириллу, а он меня спрашивает:

— Ну, что тебе сказал Преподобный?

И улыбается, слегка прищурившись.

Я отвечаю:

— Ну что? Сказал: «Иди в Оптину!» Блаженный там один был…

А отец Кирилл мне:

— Ну ладно, пошли!

И мы отправились в келью, где отец Кирилл читал нам по вечерам.

Так я и оказался в Оптиной.

Таинство Личности

Елена Татаринцева

«Роль высшего авторитета в вопросах веры принадлежит
в протестантстве теологам,
в католичестве – папе и курии,
но в Православии эту роль отводят аскетам,
людям мистического опыта и святой жизни».
Сергей Хоружий. О старом и новом.
Мы подъезжаем к Оптиной Пустыни.
В апреле прошлого года*, когда я ехала в монастырь впервые, и сейчас, в конце зимы, издали, за разливом скованной льдом реки Жиздры и заснеженным полем, предстает Оптина, будто выведенная на миниатюре — маленьким средневековым княжеством — с золотыми куполами соборов, окруженными широкой монастырской стеной…
…Не оставило Божье внимание нашу землю в сумрачное время.
В России за полтора десятка лет возродились и отстроились монастыри с патриархальными своими традициями, и вновь взяли на себя бремя Альтернативы…
Отец Илиодор приехал в Россию из Баку в девяностых годах, еще будучи человеком светским. Трагическая судьба этого, в советские времена вроде бы благополучного и щедрого города нефтяников, всем нам известна. Может быть, она повлияла на выбор его личной судьбы…
Но я склонна верить тем, кто говорит о выборе духовного пути по–другому. Монашество есть предназначение, такое же, как талант художника, поэта, только гораздо более высокое, – потому что через Красоту к Вере, а не наоборот…
Я познакомилась с Отцом Илиодором, когда путь им был уже избран…щедрый, красивый человек, сидящий возле нашего костра на берегу реки Воронеж и пытающийся всей нашей компании помочь в коллективных наболевших вопросах, уже видел свою судьбу. Он знал, что ему есть, что высказать миру, и высказанное это усилится именно там, за монастырскими стенами, что там исполнится равновесие жизни, и то, что опустеет в мире, восполнится там.
Но – вначале об истории Оптинского монастыря.
Оптина Пустынь – один из древних русских монастырей. И хотя, к 1917 году монастырских обителей в России насчитывалось более 1000, Оптина была наиболее известной и посещаемой. Основой его духовной жизни в середине девятнадцатого века явилось уникальное сложившееся братство монахов – старчество.
Старчество в отличие от «внешнего» ритуального монашества – православная традиция, заключающая в себе не только аскезу и доктрину собственного спасения, но особый путь духовного ученичества и наставничества, подвижничества и взаимодействия с миром. Строгое требование к каждому движению своей души, духовные прозрения и откровения, а, главное — не отделение от мира, а — утешение ему и любовь к людям, полная им сопричастность.
Начало старчества в Оптиной Пустыни относится к 1829 году, расцвет — к сороковым годам XIX века, и прервано это развитие было в 1917 году…
Жизнеописание двенадцати оптинских старцев существует, есть и их изображения, и иконописные, и фотографии. Когда читаешь об их судьбах, о внимательности старцев к судьбе любого прихожанина, понимаешь, что за смысл заключает в себе описанное русскими православными мыслителями явление со-причастности, умения взять на себя тяготы каждого и донесения до него основ духовного знания.
Русские люди, представители всех сословий, любого уровня образования на протяжении более полувека ехали к Старцам за советом и пониманием, в поисках истины. Среди их имен – выдающиеся: Н.В.Гоголь, В.А.Жуковский, Ф.И.Тютчев, И.С.Тургенев, П.А.Вяземский, Ф.М.Достоевский….
Писать об Оптиной сложно, слишком остро осознаешь серьезность темы. Задача данной статьи, к счастью, предполагает большую эмоциональность суждений, чем в исследовании, и недосказанность, недопустимую в аналитическом труде…
О русском старчестве много написано, литература эта, бесспорно, читаемая, но она, к сожалению, сейчас является «раритетной» и из-за потери корневых православных традиций нашей страны, не популяризируется. Не популяризируется творчески и корректно, одновременно, с учетом запросов обыкновенного читателя.
Мы ехали в Оптину с паломниками…или псевдо-паломниками; в старые времена они лишены были комфорта в передвижении, и путь их предполагал испытания… Но в наше эклектичное время мы еще не назвали новые формы деятельности своими названиями, и даем им старые обозначения. Наша поездка была – среднее между туристическим маршрутом и действительным желанием приобщения к традиционным духовным местам. Сейчас таких маршрутов, к счастью, много.
Мы ехали в Оптину Пустынь, как обычные представители своего поколения, более или менее знакомые с философской (еще меньше – с православной) литературой, но практически ничего не знавшие о судьбе самого монастыря, о силе воздействия духовных дел его обитателей.
…В первую поездку Илиодор подарил нам большую Икону «Оптинских Старцев»…Моими попутчиками были члены московской организации инвалидов из района Коптево. Взволнованная таким даром, икону к автобусу несла я. Она была теплой, это – не субъективное преувеличение, не эмоциональный вымысел. Я не только согрелась на довольно холодном апрельском воздухе, но и почувствовала себя абсолютно наполненной настоящей радостью. Когда я передавала икону женщинам, эту особую теплоту подтвердили и они…
…Отец Илиодор встречает нас радостно, по морозу сразу же ведет обедать в трапезную. Я впервые вижу действующую монастырскую трапезную, с прекрасными росписями на стенах и сводах, повествующими о ветхозаветных сюжетах. Отец Илиодор останавливается и красочно или взволнованно рассказывает нам о некоторых из них. Для него это не просто история, а – реальная судьба человечества, которую он всю переживает, «пропускает через себя», живя здесь, в монастыре.
Обед в трапезной простой и сытный, очень вкусный хлеб. Встаем из-за стола, вслед за Илиодором пытаемся молиться, благодарим его. Он отдает нам оставшийся хлеб и говорит, что его оптинские монахи выращивают сами…
Потом он поведет нам показывать монастырь, не столько мне – сколько моим друзьям…
Во Введенском храме отдаем ему наш журнал. Именно вопрос о судьбе журнала нас интересует более всего. Как быть, что писать, главное – можно ли написать о нем, об оптинском монахе, о его судьбе, о продолжении, практическом, традиции православного старчества здесь, в монастыре — «Что обо мне писать, разве что лет через десять – вот поговорите с Отцом Илией, получите его благословение, я попробую сейчас вам его позвать».
Я считаю целесообразным поделить свой рассказ на две «беседы», потому что не имею права не написать о схиигумене Отце Илие, встречу и недолгий разговор с которым, может быть, начинаю оценивать только сейчас, три месяца спустя, когда корректирую уже сложившийся текст.…Затрудняюсь описать тот эмоциональный всплеск, объективно изменивший все мое представление о Вере и Истории, основных вехах человеческой судьбы. Я почувствовала воздействие Монастыря и беседы со Старцем как прибавление надежды, радости и полноты только сейчас…и сейчас же понимаю, что этому всплеску нужна поддержка и работа с моей стороны, нужен мой ответ…
Беседа первая: Ждем Отца Илию (реального продолжателя Традиции!) в маленькой комнатке для дежурного Братской. …Он выходит стремительно, мы взволнованно и неловко пытаемся сложить ладони («ковшичком») под благословение. Но ему наше незнание ритуалов, по всей видимости, не столь важно: «Садитесь, садитесь…» — говорит он нам торопливо. Схиигумен Отец Илия — невысокого роста, седой. Смотрит внимательно, улыбчиво и ласково. Лицо запоминается сразу, контраст между внешней хрупкостью и внутренней наполненностью, значительностью поразителен. Потом всюду: в фильмах о монастыре, на фотографиях взгляд невольно «выхватывает» его фигуру среди остальных монахов на богослужении…
Отец Илиодор просит посмотреть наш журнал. Возвышающийся над нами, красивый, в своем монашеском облачении, он стремится помочь нам, но у Старца наше издание вызывает сомнение. Там, в его присутствии, эти сомнения становятся понятными: мы мир изучаем, а он знает его, именно, в той простоте, в которой сам мир и нуждается, не сознавая того.
Мы объясняем, что альманах отражает современное состояние нашего общества. А Отец Илия говорит нам о природе, что более всего сейчас людям не хватает близости к ней, ее красоты, работы на земле, простого крестьянского труда.

(Я вспоминаю, как всю зиму мои москвичи грезят о летних дачных отпусках, земле, солнце, как в Европе молодежь создает общины, уходят жить поближе к природе…).
Мы обращаемся к батюшке с вопросом о том, как он пришел к вере. Он просто отвечает: «Господь призвал, вот и пришел…» и далее начинает рассказывать о своей судьбе.
Старец родом с Орловщины, из бедной семьи. Он вспоминает бабушку, сидящую на крыльце…каждый прохожий мог стать ее гостем, для каждого была открыта дверь ее дома. Вспоминает войну, голод, он, мальчишкой, сам научился молиться, просил у Бога еды: и кто – нибудь подавал ему хлеб, кто – нибудь картошки.
В армии вместе с ним служил верующий солдат, татарин по национальности, и он тайно от всех молился… И Старец думал: «Вот татарин молится, а почему я, православный, не молюсь…». И он начал молится тоже. Прячась от назойливого внимания начальства, уходил за молитвою в лес, и там, с нею наедине, вдруг почувствовал настоящее присутствие Бога…
Новый номер нашего журнала будет пацифистским, и мы спрашиваем Отца Илия о том, что он думает о конфликтах в Афганистане и Чечне, об этих страшных по нелепости своей «современных» войнах. Он отвечает, что – это попытки посеять зло в душах людей, напугать их, разрушить цельность народа, создать смуту: «…в Отечественную войну люди покрепче были». На вопрос о религиозных войнах Старец отвечает, что верующий человек никогда не будет убивать, не может быть агрессивным.… В конце беседы Отец Илий благословляет нас…
Выходим из Братской на закате солнца… мир воспринимается уже по – другому: монастырь становится совсем сказочным, небо видится огромным. В окружающей природе замечаешь каждую деталь – взгляд потерял суетливость…
Беседа вторая: Отец Илиодор сидит с нами за столом в доме инокини Иоанны, матушки Иоанны. Она, на редкость улыбчивая и доброжелательная, в темном одеянии, пластичная, как и сам Илиодор, особой, свободной «пластикой», которую я замечала только у очень творчески одаренных, цельных натур. У Отца Илиодора – особенные глаза – в них сила и грусть знания. Он осторожно, бережно говорит с нами, стараясь донести то, что взрослым людям можно говорить более сурово и строго. Мы, наверное, своею внутренней суетой мешаем ему, тем не менее, рассказ его завораживает ясностью. Человек талантливый, он занимался музыкой, живописью, но очень рано понял условность искусства, как некой «красивой ступени» между Богом и человеком, ступени Познания, на которой очень многие задерживаются надолго. Иллюзорность светского искусства прекрасно иллюстрирует его рассказ о посещении театра за кулисами, где его поразила «ненастоящесть» декораций и поведения актеров, которые только что были пафосными и позитивными. Вспоминает он и о том, что занимался восточной философией, пробовал искать себя в других религиях. Он говорит: «Вот мы ищем Истину, Добро, а ведь это все – поиски Бога, но Бога нельзя найти, пока он сам нас не призовет…». И сравнивает взаимоотношения между Богом и человеком с отношением Матери к своим детям. Мать воспитывает ребенка, играет с ним в развивающие его игры, старается на его «языке» объяснить основы жизни, но, главное, несомненное, любит.
Отец Илиодор вспоминает, как в пятилетнюю годовщину смерти своей матери он оказался в Загорске (сейчас — Сергеев Посад) и, когда вспомнил о печальной дате, пытался, как полагается, поставить свечку в храме и выпить рюмку водки в память о ней. И вот, поразившее его воображение, соотношение Храма и ресторана (подмосковный Загорск – городок, расположенный на холмах) — как предложенный Выбор (Отец Илиодор жестом как бы держит на ладонях два холма) на одном – ресторан, на другом – Храм. Что выбрать, он выбирает Храм, тогда уже навсегда. Собственно, оттуда начался его монашеский путь. Хотя до окончательного, внешнего выбора еще прошло время…
«Неужели нельзя жить с Богом в душе, искать Его, не уходя в монастырь? — задаем мы ему вопрос — многие протестанты вообще отказываются от церквей и ритуалов, считая, что достаточно просто верить». «Здесь дело в затраченном количестве труда…Человек в миру отвлекается на мирское, что естественно. Монахи отдают Богу себя полностью…».
Деятельность монастырей подразумевается Илиодором как некая дисциплина, влекущая за собой альтернативу рассеянности и инертности мира.
Илиодор резче, чем Отец Илия очерчивает жизнь современного человека в пространстве города. «Да в деревне, если человек совершил какой — то неблаговидный поступок, все сразу об этом узнают. И, вообще, люди свободными были на земле, от своего труда только и зависели. Сейчас люди отделены друг от друга, зависят от случайностей. Ну — ка отключи отопление в десятимиллионном городе в пятнадцати градусный мороз, не привези продукты в магазин день – два… Что будет…. Сатана не смог побороть Бога, он стал мстить его чадам, мы – Божьи дети…». И далее, говоря о трагизме разобщенности современных людей, Илиодор объясняет нам «формулу» Аввы Дорофея (один из авторов святоотеческой литературы, живший в Гаазе, в VI веке): если люди идут в Центр, к Богу, то расстояние между ними уменьшается, если от Бога – увеличивается, и люди теряют друг друга. Идущий путем Веры, рано или поздно приходит к мысли о близости людей друг к другу, об их единении.
Мы – люди вроде бы образованные, но хорошо знакомые заповеди в словах Отца Илиодора приобретают другой смысл: «Это – не книжные истины, это – о нашей жизни», — думаю я постоянно в процессе разговора. Отец Илиодор объясняет роль Храма в жизни христианина: Прообраз Царства Божьего на Земле, ориентир, способ приблизить человека к Возвышенному, отвлечь от суеты. Храм создан для людей как точка опоры, остановка, потом — общение с Вечностью…
Слушая Илиодора, получаю подтверждение своей старой догадке об особой ценности ясной расстановки духовных приоритетов в сознании человека. Когда они расставлены и осознаны верно – мы получаем особенную гармонию Личности (эта слишком светская трактовка выстраивания духовных приоритетов кажется мне теперь, в 2010 году – более, чем недостаточной. Если наши приоритеты правильно выстроены, если движение к Вере превыше всего в нас – мы приобретаем жизнь, именно, жизнь – не много и не мало…).
Отец Илиодор говорит, обращаясь к нам: «Надо быть профессионалом во всем, за что берешься, например, не просто взял и написал что – то, а написал – ответственно, зная, что за каждое слово, идущее в мир, отвечаешь». И еще: «Ищите добрых людей в мирУ, таких много, именно они могут быть героями вашего журнала».
Особенность Отца Илиодора заключается в том, что, слушая его слова и, находясь с ним рядом – привыкаешь к силе сказанного, и оно кажется простым. Отрываясь от этого и, продолжая жить обыденной жизнью, ощущаешь сиротливость и брошенность. Илиодор говорит не только от имени индивидуального опыта Веры, а — Традиции, совокупности многих факторов, в число которых входят и определенные правила обустройства внешней и внутренней жизни общности людей, которые создали и развивают эту духовную, этическую систему, Оптину Пустынь, систему, назначение которой хранить основы Веры и особую Любовь. Приближающаяся к абсолютному ее проявлению…она позволяет выслушать, понять и со-участвовать такому огромному количеству приехавших за помощью людей…принимать на себе их горе, отпускать грехи при совершении таинства исповеди.
И Традиция также Тайна, а когда ей принадлежит Личность, то происходит редкое и удивительное явление – Таинство Личности, и развитие этого Явления по уникальному и неведомому нам пути …вселяет радость и надежду – на счастье.
*Статья написана и опубликована в 2005 году.

Таинство Личности. Елена Татаринцева

2004-06-06

Личность рождается тогда, когда человек сказал: «Я сам!» Это первое обращение к собственному сознанию. Позже появляется осознание своей индивидуальности, отношение к себе, другим, к миру, складывается система ценностей. И, наконец, личность приходит (или идет) к самоопределению, ищет свое предназначение. У кого-то на поиски уходит вся земная жизнь, кто-то, еще будучи ребенком, понимает, что все предопределено, и словно считывает слова высшей Мудрости, у которой нет слов: раса, национальность, территория, а есть: Истина, Добро, Бог.

С отцом Илиодором я познакомилась, когда путь им был уже избран… щедрый, красивый человек, сидящий возле нашего костра на берегу реки Воронеж и пытающийся всей нашей компании помочь в «коллективных» вопросах, уже видел свою судьбу. Он знал, что ему есть, что высказать миру, и высказанное это усилится за монастырскими стенами, что там исполнится равновесие жизни, и то, что опустеет в мире, восполнится там.

Отец Илиодор (в миру бакинский армянин – прим. ред.) приехал в Россию в девяностых годах, еще, будучи человеком светским. Трагическая судьба этого в советские времена вроде бы благополучного города нефтяников всем нам известна. Может быть, она повлияла на его выбор.

Но я склонна верить тем, кто говорит о выборе духовного пути по-другому. Монашество есть предназначение, такое же, как талант художника, поэта, только гораздо более высокое, потому что – через Красоту к Вере, а не наоборот…

Много лет спустя мы встретились с Отцом Илиодором в Оптиной Пустыни. Он вышел к нам – «паломникам» из братской, высокий в черном монашеском облачении, на фоне заката и светлокаменного монастыря был похож на доброго сказочного волшебника: что-то торжественное и значительное в походке, в лице, в глазах – тихий свет, мудрость.

В нем нет той суетности, мелких, лишних движений, из которых состоим мы, живущие иным – сиюминутным.

Не задавая вопросов, Отец Илиодор ведет нас в монастырскую трапезную с прекрасными росписями на стенах и сводах – изображениями ветхозаветных сюжетов, останавливается, взволнованно рассказывает нам о некоторых из них. Для него это не просто история, а реальная судьба человечества, которую он «пропускает через себя», живя здесь, в монастыре.

Обед в трапезной простой и сытный, необыкновенно вкусный хлеб, оптинские монахи его выращивают сами. Илиодор дает его нам с собой. И в этот момент скорее не о хлебе стоило бы говорить, а о дающем его. Отдавать – творить добро – особый дар, которым исполнен Илиодор. Тогда он был особенно красив той исконной внутренней искрящейся красотою – красотою дающего.

Вопрос о том, можно ли написать о нем – оптинском монахе – иеродьяконе – Отце Илиодоре – его смутил: «Что обо мне писать? Ищите добрых людей в миру, таких много, именно они смогут быть героями вашего журнала, а обо мне… разве что лет через десять – вот поговорите с отцом Илием, получите его благословение».

Не имею права не рассказать о схиигумене отце Илии, встречу и недолгий разговор с которым, может быть, начинаю оценивать только сейчас, некоторое время спустя. Затрудняюсь описать тот эмоциональный всплеск, объективно изменивший мое представление о Вере и Истории, основных вехах человеческой судьбы. Я почувствовала воздействие Монастыря и беседы со старцем, как прибавление надежды, радости и полноты только сейчас и сейчас же понимаю, что этому всплеску нужна поддержка и работа с моей стороны, нужен мой ответ…

Беседа первая

В маленькую комнатку для дежурного Братской стремительно входит отец Илий – старец! Реальный продолжатель традиции! Мы взволнованно и неловко пытаемся сложить ладони «ковшичком» под благословение. Но ему наше незнание ритуалов, по всей видимости, не столь важно: «Садитесь, садитесь», – говорит он нам торопливо. Схиигумен отец Илий – невысокого роста, седой. Смотрит внимательно, улыбчиво и ласково. Лицо запоминается сразу, контраст между внешней хрупкостью и внутренней наполненностью, значительностью – поразителен. Потом всюду: в фильмах о монастыре, на фотографиях взгляд невольно «выхватывает» его фигуру среди остальных монахов на богослужении…

— Как Вы пришли к вере?- спрашиваем мы его.

— Господь призвал, вот и пришел, когда был мальчишкой, во время войны у нас на Орловщине (как и везде) было голодно, я научился молиться, просил у господа хлебушка. В армии вместе со мной служил татарин, я видел, как он молится, и подумал, «татарин молится, а я – православный не молюсь», тогда, зная, что многим рискую, уходил в лес за молитвою, и там, с нею наедине, вдруг почувствовал настоящее присутствие Бога…

– Что Вы думаете о страшных по нелепости своей «современных» войнах? Их можно назвать религиозными?

– Те, кто разжигает войны, хочет посеять зло в душах людей, напугать их, разрушить цельность народа, посеять смуту. Верующий человек, какой бы веры он не был, никогда не будет убивать, не может быть агрессивным.

Отец Илий вспоминает: дом его бабушки стоял первым у дороги, она сидела на завалинке и ждала путников, незнакомых ей людей, чтобы накормить их и дать возможность отдохнуть.

Его нравственность складывалась в системе ценностей, основу которых составляли заповеди, и добро не надо было искать, оно было в нем (как и в каждом из нас, только его нужно разглядеть); получив такую основу, еще будучи ребенком, он увидел свое предназначение.

Беседа вторая

Отец Илиодор сидит с нами за столом в доме инокини, матушки Иоанны. Она улыбчивая и доброжелательная, в темном одеянии, пластичная, как и сам Илиодор, особой, свободной пластикой, которую я замечала только у творчески одаренных, цельных людей. У него – особенные глаза – в них – сила и грусть знания. Он осторожно, бережно говорит с нами, стараясь донести то, что взрослым людям можно говорить более сурово и строго. Мы, наверное, своею внутренней суетой мешаем ему, тем не менее, рассказ его завораживает ясностью.

На вопрос «Как вы пришли к Богу?» Он ответил: «Я искал его в музыке, живописи, обращался к восточной философии и другим религиям».

Он рано понял условность искусства, как некой «красивой ступени» между Богом и человеком, ступени Познания, на которой очень многие задерживаются надолго. Иллюзорность светского искусства прекрасно иллюстрирует его рассказ о посещении театра за кулисами, где его поразила «ненастоящесть» декораций и поведения актеров, которые только что были пафосными и позитивными. Он говорит: «Вот мы ищем Истину, Добро, а ведь это все – поиски Бога, но Бога нельзя найти, пока он сам нас не призовет…». И сравнивает взаимоотношения между Богом и человеком с отношением Матери к своим детям. Мать воспитывает ребенка, старается на его «языке» объяснить основы жизни, но, главное, несомненное, любит.

Он вспоминает, как в пятилетнюю годовщину смерти своей матери оказался в Загорске (сейчас Сергеев Посад) и, когда вспомнил о печальной дате, пытался, как полагается, поставить свечку в храме и выпить рюмку водки в память о матери. И вот, поразившее его воображение, соотношение Храма и ресторана (подмосковный Загорск – городок, расположенный на холмах) – как предложенный Выбор (Отец Илиодор жестом как бы держит на ладонях два холма): на одном – ресторан, на другом – Храм. Что выбрать? Он выбирает Храм, тогда уже навсегда. Собственно, оттуда начался его монашеский путь. Хотя до окончательного, внешнего выбора еще прошло время…

«Неужели нельзя жить с Богом в душе, искать Его, не уходя в монастырь? – задаем мы ему вопрос. – Многие протестанты вообще отказываются от церквей и ритуалов, считая, что достаточно просто верить». «Здесь дело в затраченном количестве труда…Человек в миру отвлекается на мирское, что естественно. Монахи отдают Богу себя полностью…»

Деятельность монастырей подразумевается Илиодором как некая дисциплина, влекущая за собой альтернативу рассеянности и инертности мира.

Илиодор резче, чем отец Илий очерчивает жизнь современного человека в пространстве города. «Да в деревне, если человек совершил какой-то неблаговидный поступок, все сразу об этом узнают. И вообще, люди свободными были на земле, от своего труда только и зависели. Сейчас люди отделены друг от друга, зависят от случайностей. Ну-ка отключи отопление в десятимиллионном городе в пятнадцатиградусный мороз, не привези продукты в магазин день-два… Что будет..? Сатана не смог побороть Бога, он стал мстить его чадам, мы – Божьи дети…» И далее, говоря о трагизме разобщенности современных людей, Илиодор объясняет нам «формулу» аввы Дорофея (одного из авторов святоотеческой литературы, жившего в Гаазе, в VI веке): если люди идут в Центр, к Богу, то расстояние между ними уменьшается, если от Бога – увеличивается, и люди теряют друг друга. Человек, идущий путем веры, рано или поздно приходит к мысли о близости людей друг к другу, о их единении.

Мы – люди, вроде бы, образованные, Заповеди читали, но в словах отца Илиодора они приобретают другой смысл: «Это – не книжные истины, это – о нашей жизни», – думаю я постоянно в процессе разговора. Отец Илиодор объясняет роль Храма в жизни христианина: Прообраз Царства Божьего на Земле, ориентир, способ приблизить человека к Возвышенному, отвлечь от суеты…Храм создан для людей как помощь в отвлечении от суеты.

Оптина за разливом скованной льдом реки Жиздры и заснеженным полем предстает, будто выведенная на миниатюре, – маленьким средневековым княжеством с золотыми куполами соборов, окруженными широкой монастырской стеной. Ее обособленность от мира, контрастирующий с его постперестроечными сложностями внутренний покой, живописное единство построек, ухоженность и чистота только усиливают это свойство. Чувство приближения к определившемуся исторически, сокровенному русскому явлению охватывает меня опять. Мне, как искусствоведу-традиционнику важно видеть бережно восстановленный и обустроенный островок русской православной традиции, из которого во многом произросла неповторимость нашей русской культуры XIX и начала XX веков.

Это один из древних русских монастырей. И хотя к 1917 году монастырских обителей в России насчитывалось более тысячи, Оптина была наиболее известной и посещаемой. Основой его духовной жизни в середине девятнадцатого века явилось уникальное сложившееся братство монахов – старчество.

Старчество, в отличие от «внешнего» ритуального монашества, – православная традиция, заключающая в себе не только аскезу и доктрину собственного спасения, но особый путь духовного ученичества и наставничества (старчество передавалось от наставника к ученику), подвижничества и взаимодействия с миром. Строгое требование к каждому движению своей души, духовные прозрения и откровения, а главное – не отделение от мира, а утешение ему и любовь к людям, полная им сопричастность.

Жизнеописание двенадцати оптинских старцев существует, есть и их изображения, и иконописные, и фотографии. Когда читаешь об этих судьбах, о внимательности старцев к судьбе любого прихожанина, понимаешь, что за смысл заключает в себе описанное русскими православными мыслителями явление со-причастности, умения взять на себя тяготы каждого и донесения до него основ духовного знания.

Слушая Илиодора, получаю подтверждение своей старой догадке об особой ценности ясной расстановки духовных приоритетов в сознании человека. Когда они расставлены и осознаны верно – мы получаем особенную гармонию Личности.

Отец Илиодор говорит, обращаясь к нам: «Надо быть профессионалом во всем, за что берешься, например, не просто взял и написал что-то, а написал ответственно, зная, что за каждое слово, идущее в мир, отвечаешь».

Находясь с ним рядом, как бы привыкаешь к силе сказанного, и оно кажется простым. Отрываясь от этого и продолжая жить обыденной жизнью, ощущаешь сиротливость и брошенность. Илиодор говорит не только от имени индивидуального опыта Веры, а – Традиции – совокупности многих факторов. В их число входят и определенные правила обустройства внешней и внутренней жизни общности людей, которые создали и развивают эту духовную, этическую систему, Оптину Пустынь. Систему, назначение которой – хранить основы Веры.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *