Никифоров волгин серебряная метель

Никифоров волгин серебряная метель

Василий Акимович Никифоров-Волгин

Дорожный посох
Василий Акимович Никифоров-Волгин
Классика русской духовной прозы
В. А. Никифоров-Волгин – один из ярчайших писателей русского Зарубежья 1920-30-х гг. В своих рассказах он воссоздает традиции и обычаи русской деревни, утраченные в годы революции.

Одна из главных тем творчества писателя – изменения, происходящие в человеческой душе в экстремальных условиях трагического, бурного XX века. В повести «Дорожный посох» перед читателями предстает вереница удивительных образов русских людей: кающиеся преступники, обездоленные священники, нищие и святые, которые идут по земле-имениннице, сливающейся с Небом.
Василий Акимович Никифоров-Волгин
Дорожный посох
Предисловие
Василий Акимович Никифоров-Волгин родился 24 декабря 1900 года в деревне Маркуши Калязинского уезда Тверской губернии, на Волге, в бедной, очень религиозной семье. Вскоре семья переехала в Нарву. Василий окончил церковно-приходское училище, до 1932 года был псаломщиком в Спасо-Преображенском соборе г. Нарвы. Уже тогда его выделили на конкурсе молодых авторов за рассказ «Земной поклон». Позже, в Таллине, куда он переезжает в 1936 году, Никифоров-Волгин становится домашним учителем в белоэмигрантской семье. После аннексии Эстонии Советским Союзом писатель – к тому времени уже автор двух сборников прозы («Земля-именинница» и «Дорожный посох»), имевших большой успех у читателей, – работает сторожем на судоремонтном заводе.
Никифорову-Волгину суждено было прожить всего девять дней счастливой семейной жизни: 15 мая 1941 года состоялась свадьба Василия и Марии Благочиновой, а 24 мая Никифорова-Волгина арестовали, отправили по этапу в Киров и приговорили к расстрелу.
Такова краткая биография Василия Акимовича.
Писатель совсем недолгое время прожил в деревне, но в память об этом близком ему мире он взял псевдоним Волгин, добавив его к родовой фамилии – Никифоров. В рассказе «Причащение» мать говорит маленькому Васе: «В деревне… свычаи (обычаи – Т. Р.) от самого Христа идут». Эти обычаи русской деревни, уже утраченные в 1920-х годах, Никифоров-Волгин как летописец и поэт воспроизводит на страницах своих рассказов («Весенний хлеб» и др.) и вводит в историческую память народа.
Особая тема творчества Никифорова-Волгина – это поведение человека в экстремальных, тяжелых условиях и последствия этих действий для его собственной души и для окружающих людей. В рассказе «Святая святых» мать говорит сыну: «В словах человека разбираться надо – что от души идет, что от крови». Никифоров-Волгин видит двойственность человеческого характера, возникающую из-за «сдвинувшейся жизни», в которую он, писатель, бесстрашно и ответственно входит как христианин, не отмахиваясь от нового «звериного» лика России, но вглядываясь в него, пытаясь понять через молитву… и усмирить. Тема «зверя из бездны» – сквозная в творчестве Никифорова-Волгина, она проходит через описания жизни провинциальных городов, деревень, русских странников. «Большой крест греха лежит на русском человеке», – говорит он, но, с другой стороны, показывает нам, как человек, дошедший до зверства, вдруг испытывает раскаяние. В рассказе «Вериги» монах Псково-Печерского монастыря «долго смотрел ему (бывшему хулителю монастыря, теперь пришедшему на покаяние – Т. Р.) вслед и думал о таинственных путях русской души, о величайших жутких падениях ее и восстании России грешной и веригоносной».
Пронзителен и исторически точен образ отца Афанасия из повести «Дорожный посох», обобщающий путь «русского богатыря»: «Да разве могу я ослабнуть духом, когда вижу я… сотни пастырей идут с котомками и посохами по звериным тропам обширного российского прихода».
«Звериные тропы обширного российского прихода» – это и образ зверя в человеческой душе, проснувшегося от проливаемой крови, и образ лесных троп, русских полей, дорог, по которым скитаются люди. «В странника превратился и вот уже второй год хожу по русским дорогам в чаянии Христова утешения», – говорит бывший убийца в рассказе «Земной поклон».
Творчество Никифорова-Волгина близко по духу к произведениям И. С. Шмелева, Б. К. Зайцева. Однако чувствуется и отличие стилей этих авторов: воспоминания о церковной жизни, которыми пронизаны страницы «Лета Господня», черпаются Шмелевым из опыта прихожанина. У Никифорова-Волгина – из опыта псаломщика, знавшего церковный уклад изнутри. Поэтому поэтика Никифорова-Волгина – это органичное единство Слова Божьего и слова художественного.
Никифоров-Волгин поднимает вечные для русского мира темы дороги и странничества. Его удивительные пейзажи передают читателю живую святость земли («Земля-именинница»), красоту ее соединения с дорогой, голубым небом и вечностью («Мати-пустыня»). Эту особую, святую силу русских дорог, граничащих с небом и Богом, отмечает отец Афанасий («Дорожный посох»): «Сильна власть русских дорог! Если долго смотреть на них, то словно от земли уходишь и ничто мирское тебя не радует, душа возношения какого-то ищет…»
По такой же жизненной дороге, не задержавшись долго на любимой земле-имениннице, и ушел в вечность Василий Акимович Никифоров-Волгин 14 декабря 1941 года.
Татьяна Радомская
Рассказы
Серебряная метель
До Рождества без малого месяц, но оно уже обдает тебя снежной пылью, приникает по утрам к морозным стеклам, звенит полозьями по голубым дорогам, поет в церкви за всенощной «Христос рождается, славите» и снится по ночам в виде веселой серебряной метели.
В эти дни ничего не хочется земного, а в особенности школы. Дома заметили мою предпраздничность и строго заявили:
– Если принесешь из школы плохие отметки, то елки и новых сапог тебе не видать!
«Ничего, – подумал я, – посмотрим… Ежели поставят мне, как обещались, три за поведение, то я ее на пятерку исправлю… За арихметику, как пить дать, влепят мне два, но это тоже не беда. У Михал Васильича двойка всегда выходит на манер лебединой шейки, без кружочка, – ее тоже на пятерку исправлю…»
Когда все это я сообразил, то сказал родителям:
– Балы у меня будут как первый сорт!
С Гришкой возвращались из школы. Я спросил его:
– Ты слышишь, как пахнет Рождеством?
– Пока нет, но скоро услышу!
– Когда же?
– А вот тогда, когда мамка гуся купит и жарить зачнет, тогда и услышу!
Гришкин ответ мне не понравился. Я надулся и стал молчаливым.
– Ты чего губы надул? – спросил Гришка.
Я скосил на него сердитые глаза и в сердцах ответил:
– Рази Рождество жареным гусем пахнет, обалдуй?
– А чем же?
На это я ничего не смог ответить, покраснел и еще пуще рассердился.
Рождество подходило все ближе да ближе. В лавках и булочных уже показались елочные игрушки, пряничные коньки, и рыбки с белыми каемками, золотые и серебряные конфеты, от которых зубы болят, но все же будешь их есть, потому что они рождественские.
За неделю до Рождества Христова нас отпустили на каникулы.
Перед самым отпуском из школы я молил Бога, чтобы Он не допустил двойки за арихметику и тройки за поведение, дабы не прогневать своих родителей и не лишиться праздника и обещанных новых сапог с красными ушками. Бог услышал мою молитву, и в свидетельстве «об успехах и поведении» за арихметику поставил тройку, а за поведение пять с минусом.
Рождество стояло у окна и рисовало на стеклах морозные цветы, ждало, когда в доме вымоют полы, расстелют половики, затеплят лампады перед иконами и впустят Его…
Наступил сочельник. Он был метельным и белым-белым, как ни в какой другой день. Наше крыльцо занесло снегом, и, разгребая его, я подумал: необыкновенный снег… как бы святой! Ветер, шумящий в березах, – тоже необыкновенный! Бубенцы извозчиков не те, и люди в снежных хлопьях не те… По сугробной дороге мальчишка в валенках вез на санках елку и как чудной чему-то улыбался.
Я долго стоял под метелью и прислушивался, как по душе ходило веселым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово – «Рождество». Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками.
Не зная, куда девать себя от белизны и необычности сегодняшнего дня, я забежал в собор и послушал, как посредине церкви читали пророчества о рождении Христа в Вифлееме; прошелся по базару, где торговали елками, подставил ногу проходящему мальчишке, и оба упали в сугроб; ударил кулаком по залубеневшему тулупу мужика, за что тот обозвал меня «шулды-булды»; перебрался через забор в городской сад (хотя ворота и были открыты). В саду никого, – одна заметель да свист в деревьях. Неведомо отчего бросился с разлету в глубокий сугроб и губами прильнул к снегу. Умаявшись от беготни по метели, сизый и оледеневший, пришел домой и увидел под иконами маленькую елку… Сел с нею рядом и стал петь сперва бормотой, а потом все громче да громче: «Дева днесь Пресущественного рождает», и вместо «волсви со звездою путешествуют» пропел: «волки со звездою путешествуют».
Отец, послушав мое пение, сказал:
– Но не дурак ли ты? Где это видано, чтобы волки со звездою путешествовали?
Мать палила для студня телячьи ноги. Мне очень хотелось есть, но до звезды нельзя. Отец, окончив работу, стал читать вслух Евангелие. Я прислушивался к его протяжному чтению и думал о Христе, лежащем в яслях:
– Наверное, шел тогда снег, и маленькому Иисусу было дюже холодно!
И мне до того стало жалко Его, что я заплакал.
– Ты что заканючил? – спросили меня с беспокойством.
– Ничего. Пальцы я отморозил.

Серебряная метель. Рождественский рассказ

Василий А. Никифоров-Волгин
Серебряная метель
До Рождества без малого месяц, но оно уже обдает тебя снежной пылью, приникает по утрам к морозным стеклам, звенит полозьями по голубым дорогам, поет в церкви за всенощной «Христос рождается, славите» и снится по ночам в виде веселой серебряной метели.
В эти дни ничего не хочется земного, а в особенности школы. Дома заметили мою предпраздничность и строго заявили:
— Если принесешь из школы плохие отметки, то елки и новых сапог тебе не видать!
«Ничего,— подумал я,— посмотрим… Ежели поставят мне, как обещались, три за поведение, то я ее на пятерку исправлю… За арихметику, как пить дать, влепят мне два, но это тоже не беда. У Михал Васильича двойка всегда выходит на манер лебединой шейки, без кружочка,— ее тоже на пятерку исправлю…»
Когда все это я сообразил, то сказал родителям:
— Балы у меня будут как первый сорт!
С Гришкой возвращались из школы. Я спросил его:
— Ты слышишь, как пахнет Рождеством?
— Пока нет, но скоро услышу!
— Когда же?
— А вот тогда, когда мамка гуся купит и жарить зачнет, тогда и услышу!
Гришкин ответ мне не понравился. Я надулся и стал молчаливым.
— Ты чего губы надул? — спросил Гришка.
Я скосил на него сердитые глаза и в сердцах ответил:
— Рази Рождество жареным гусем пахнет, обалдуй?
— А чем же?
На это я ничего не смог ответить, покраснел и еще пуще рассердился.
Рождество подходило все ближе да ближе. В лавках и булочных уже показались елочные игрушки, пряничные коньки, и рыбки с белыми каемками, золотые и серебряные конфеты, от которых зубы болят, но все же будешь их есть, потому что они рождественские.
За неделю до Рождества Христова нас отпустили на каникулы.
Перед самым отпуском из школы я молил Бога, чтобы Он не допустил двойки за арихметику и тройки за поведение, дабы не прогневать своих родителей и не лишиться праздника и обещанных новых сапог с красными ушками. Бог услышал мою молитву, и в свидетельстве «об успехах и поведении» за арихметику поставил тройку, а за поведение пять с минусом.
Рождество стояло у окна и рисовало на стеклах морозные цветы, ждало, когда в доме вымоют полы, расстелят половики, затеплят лампады перед иконами и впустят Его…
Наступил сочельник. Он был метельным и белым-белым, как ни в какой другой день. Наше крыльцо занесло снегом, и, разгребая его, я подумал: необыкновенный снег… как бы святой! Ветер, шумящий в березах,— тоже необыкновенный! Бубенцы извозчиков не те, и люди в снежных хлопьях не те… По сугробной дороге мальчишка в валенках вез на санках елку и как чудной чему-то улыбался.
Я долго стоял под метелью и прислушивался, как по душе ходило веселым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово — «Рождество». Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками.
Не зная, куда девать себя от белизны и необычности сегодняшнего дня, я забежал в собор и послушал, как посредине церкви читали пророчества о рождении Христа в Вифлееме; прошелся по базару, где торговали елками, подставил ногу проходящему мальчишке, и оба упали в сугроб; ударил кулаком по залубеневшему тулупу мужика, за что тот обозвал меня «шулды-булды»; перебрался через забор в городской сад (хотя ворота и были открыты). В саду никого,— одна заметель да свист в деревьях. Неведомо отчего бросился с разлету в глубокий сугроб и губами прильнул к снегу. Умаявшись от беготни по метели, сизый и оледеневший, пришел домой и увидел под иконами маленькую елку… Сел с нею рядом и стал петь сперва бормотой, а потом все громче да громче: «Дева днесь пресущественного рождает», и вместо «волсви со звездою путешествуют» пропел: «волки со звездою путешествуют».
Отец, послушав мое пение, сказал:
— Но не дурак ли ты? Где это видано, чтобы волки со звездою путешествовали?
Мать палила для студня телячьи ноги. Мне очень хотелось есть, но до звезды нельзя. Отец, окончив работу, стал читать вслух Евангелие. Я прислушивался к его протяжному чтению и думал о Христе, лежащем в яслях:
— Наверное, шел тогда снег и маленькому Иисусу было дюже холодно!
И мне до того стало жалко Его, что я заплакал.
— Ты что заканючил? — спросили меня с беспокойством.
— Ничего. Пальцы я отморозил.
— И поделом тебе, неслуху! Поменьше бы олетывал в такую зябь!
И вот наступил, наконец, рождественский вечер. Перекрестясь на иконы, во всем новом, мы пошли ко всенощной в церковь Спаса-Преображения. Метель утихла, и много звезд выбежало на небо. Среди них я долго искал рождественскую звезду и, к великой своей обрадованности, нашел ее. Она сияла ярче всех и отливала голубыми огнями.
Вот мы и в церкви. Под ногами ельник, и кругом, куда ни взглянешь — отовсюду идет сияние. Даже толстопузый староста, которого все называют «жилой», и тот сияет, как святой угодник. На клиросе торговец Силантий читал «великое повечерие». Голос у Силантия сиплый и пришепетывающий,— в другое время все на него роптали за гугнивое чтение, но сегодня, по случаю великого праздника, слушали его со вниманием и даже крестились. В густой толпе я увидел Гришку. Протискался к нему и шепнул на ухо:
— Я видел на небе рождественскую звезду… Большая и голубая!
Гришка покосился на меня и пробурчал:
— Звезда эта обыкновенная! Вега называется. Ее завсегда видать можно!
Я рассердился на Гришку и толкнул его в бок. Какой-то дяденька дал мне за озорство щелчка по затылку, а Гришка прошипел:
— После службы и от меня получишь!
Читал Силантий долго-долго… Вдруг он сделал маленькую передышку и строго оглянулся по сторонам. Все почувствовали, что сейчас произойдет нечто особенное и важное. Тишина в церкви стала еще тише. Силантий повысил голос и раздельно, громко, с неожиданной для него проясненностью, воскликнул:
— С нами Бог!

Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!
Рассыпанные слова его светло и громогласно подхватил хор:
— С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!
Батюшка в белой ризе открыл Царские врата, и в алтаре было белым-бело от серебряной парчи на престоле и жертвеннике.
— Услышите до последних земли, яко с нами Бог,— гремел хор всеми лучшими в городе голосами.— Могущии покоряйтеся, яко с нами Бог… Живущий во стране и сени смертней свет возсияет на Вы, яко с нами Бог. Яко отроча родися нам, Сын, и дадеся нам — яко с нами Бог… И мира Его нет предела,— яко с нами Бог!
Когда пропели эту высокую песню, то закрыли Царские врата, и Силантий опять стал читать. Читал он теперь бодро и ясно, словно песня, только что отзвучавшая, посеребрила его тусклый голос.
После возгласа, сделанного священником, тонко-тонко зазвенел на клиросе камертон, и хор улыбающимися голосами запел «Рождество Твое, Христе Боже наш».
После рождественской службы дома зазорили (по выражению матери) елку от лампадного огня.

Елка наша была украшена конфетами, яблоками и розовыми баранками. В тети ко мне пришел однолеток мой еврейчик Урка. Он вежливо поздравил нас с праздником, долго смотрел ветхозаветными глазами своими на зазоренную елку и сказал слова, которые всем нам понравились:
— Христос был хороший человек!
Сели мы с Уркой под елку, на полосатый половик, и по молитвеннику, водя пальцем по строкам, стали с ним петь «Рождество Твое, Христе Боже наш».
В этот усветленный вечер мне опять снилась серебряная метель, и как будто бы сквозь вздымы ее шли волки на задних лапах и у каждого из них было по звезде, все они пели «Рождество Твое, Христе Боже наш».

Назад к списку

Михаил Петров

ЛЕСКОВ КАЛЯЗИНСКОГО УЕЗДА

Велика и обильна на таланты Тверская земля. Начни-ка только вспоминать, и припомнятся Николай Александрович Львов и Иван Андреевич Крылов, Федор Иванович Глинка и Вячеслав Шишков, Сергей Клычков и Владимир Соколов, Николай Тряпкин и Иван Васильев… А сколько поэтов и писателей так называемого второго ряда? А сколько тех, кого мы не знаем?

Потому что в сороковые-пятидесятые годы, в годы, когда создавалась Калининская писательская организация, связующая нить подлинной русской культуры была уже прервана, забыты десятки прекрасных, талантливых имен, вытоптана троцкистскими сапогами сама ее грибница.
Василий Акимович (Иоакимович) Никифоров родился в 1901 году в деревне Маркуши Калязинского уезда Тверской области в семье потомственного сапожника. Здесь Василий закончил начальную школу, и так как продолжить дальнейшее образование первенца у многодетной семьи не было средств, он серьезно занялся самообразованием. Удивительно, что в крохотной калязинской деревушке, в бедной семье горького пьяницы юноша смог увлечься философией, историей, логикой, русской литературой, богословием. И когда волею судьбы после революции он вместе с семьей оказался в Эстонии, в Нарве, где чуть не половину населения составляли русские, он понял, что культурный багаж его не так уж беден и что его здесь можно очень неплохо пополнить. В Нарве тогда был русский театр, несколько гимназий, русский народный университет, два музея, множество русских эмигрантов. В 1920 году группа молодых людей создает здесь «Союз русской молодежи», которая организует литературные вечера, концерты, в эту группу входит и Никифоров, к тому времени уже прочно связавшему свои духовные интересы с литературой.
В 1921 году состоялся его литературный дебют. Влиятельнейшая русская газета «Последние известия», издававшаяся в Таллине, напечатала статью Никифорова «Исполните свой долг!», призывавшую русских позаботиться о могилах воинов Белой гвардии, а с 1923 года статьи и рассказы Никифорова начинают появляться в газетах регулярно и довольно часто. Он напечатал в нарвских газетах даже два детектива — «Атаман в черной рясе» и «Тайна нарвских подземелий». Свои публикации в память о своем детстве, о родной тверской земле, по которой он скучает, Никифоров подписывает псевдонимом Василий Волгин. Впоследствии к псевдониму он прибавляет свою фамилию и подписывается Никифоров-Волгин.
Вскоре имя его становится известным в Эстонии. В 1927 году ему присуждается первая премия литературного кружка города Таллина за рассказ «Земной поклон», писатель активно участвует в общественной жизни города, создает рилигиозно-философский кружок православного направления, создает вместе с Л.Аксом литературный журнал «Полевые цветы» и к середине 30-х годов становится популярным писателем. Достаточно сказать, что в те годы он получает премию парижского журнала «Иллюстрированная Россия» за рассказ «Архиерей».
В 1935 году он переезжает в Таллин, где его избирают почетным членом русского общества «Витязь». Он знакомится с Игорем Северяниным (еще одним знаменитым » русским » эстонцем), который посвящает ему сонет из известного цикла посвященных сонетов.
В 1937 году в издательстве «Русская книга» выходит его первый сборник «Земля-именинница», а через год второй — «Дорожный посох». Третья книга «Древний город (Жизнь и нравы русской провинции после революции)» так и не увидела свет. Советская власть, пришедшая сюда в 1940 году, как это не парадоксально, ударила прежде всего по русской культуре: русские общества были разогнаны, газеты и журналы закрыты, писатели и деятели русской культуры и православной церкви репрессированы. В мае 1941 года был арестован и Никифоров. С началом войны его этапировали в Киров, где в августе приговорили к расстрелу, а в декабре 1941 года расстреляли.
Творчество Никифорова-Волгина было с энтузиазмом встречено русской эмиграцией не только в ближнем, но и в дальнем зарубежье. Его излюбленными темами была жизнь русского духовенства, православного человека. Недаром Никифорова называли современным Лесковым, сравнивали с Иваном Шмелевым. Но он был и остается писателем оригинальным, со своей поэтикой и языком, со своей интонацией, интонацией глубоко сердечной, душевной, народной. Многие рассказы его пронизаны светлым юмором, в котором больше, пожалуй, любви и любования человеком, чем осмеяния его. И даже в этом видится его христианское мировоззрение…
После реабилитации В.А. Никифорова-Волгина в 1991 году его лучшие произведения были неоднократно изданы в России. Наиболее полной является книга «Дорожный посох», вышедшая в свет в 1992 году в издательстве «Русская книга» в Москве. Но книга, которая представляет наибольший интерес для нас, провинциалов, — «Древний город (Жизнь и нравы русской провинции после революции)», — не только пока не издана, но и не найдена ее рукопись. Есть предположение, что находится она в Тарту, в университетской библиотеке.

Библиография:

Петров М. Лесков Калязинского уезда // Петров М. Отвергнутый камень. — Тверь, 2003. — С. 294-296.

А. Любомудров

НИКИФОРОВ-ВОЛГИН ВАСИЛИЙ АКИМОВИЧ

НИКИФОРОВ-ВОЛГИН Василий Акимович (наст. фамилия — Никифоров) (24.12.1900—14.12.1941), писатель. Родился в д. Маркуши Калязинского у. Тверской губ. в семье мастерового. Вскоре после рождения Василия семья переехала в Нарву. Не имея средств для окончания гимназии, Никифоров-Волгин в детстве и юности много занимался самообразованием, хорошо узнал русскую литературу. Его любимыми писателями были Ф. Достоевский, Н. Лесков, А. Чехов. С. Есенин.
В 1920 г. Никифоров-Волгин стал одним из организаторов «Союза русской молодежи» в Нарве, устраивающим литературные вечера и концерты. Первая публикация Никифорова-Волгина — статья «Исполните свой долг!» (1921) в таллиннской газете «Последние известия», где автор призвал проявить заботу о могилах воинов белой Северо-Западной армии. С 1923 г. начинается регулярная литературная и журналистская деятельность Никифорова-Волгина. В русских периодических изданиях, выходивших в Эстонии, он публикует рассказы, статьи, очерки, этюды, лирические миниатюры, которые подписывает псевдонимом Василий Волгин.
Одновременно Никифоров-Волгин, хорошо знавший и любивший православное богослужение, служит псаломщиком в нарвском Спасо-Преображенском соборе (до весны 1932 г.).
В 1926—27 годах вместе с С. Рацевичем редактирует «Новый нарвский листок». В 1927 на конкурсе молодых авторов в Таллинне получает первую премию за рассказ «Земной поклон». В 1927 г. становится одним из учредителей русского спортивно-просветительного общества «Святогор», при котором в 1929 г. создается религиозно-философский кружок, положивший начало местной организации Русского студенческого христианского движения. Никифоров-Волгин участвовал в съездах этого движения, проходивших в Псково-Печерском и Пюхтицком монастырях. В 1930—32 годах Никифоров-Волгин также возглавляет литературный кружок общества «Святогор». В 30-х годах вместе с Л. Аксом редактирует журнал «Полевые цветы» — орган русской литературной молодежи в Эстонии.
К середине 30-х годов Никифоров-Волгин становится известным писателем русского Зарубежья. Удостоен премии журнала «Иллюстрированная Россия» за рассказ «Архиерей». Накануне 1936 года переезжает в Таллинн, где избирается почетным членом русского общества «Витязь»; печатается в крупном органе российской эмиграции — рижской газете «Сегодня». В таллиннском издательстве «Русская книга» вышли 2 сборника Никифорова-Волгина — «Земля именинница» (1937) и «Дорожный посох» (1938).
Летом 1940 г. в Эстонии была установлена советская власть, положившая конец культурной и литературной жизни русской эмиграции. В мае 1941 г. Никифоров-Волгин, работавший на судостроительном заводе, был арестован органами НКВД, а с началом войны отправлен по этапу в Киров (Вятка), где расстрелян 14 декабря 1941 г. «за издание книг, брошюр и пьес клеветнического, антисоветского содержания». Реабилитирован в 1991 г.
Эпиграфом к творческому наследию Никифорова-Волгина могут послужить тютчевские строки: «Утомленный ношей крестной, // Всю тебя, земля родная, // В рабском виде Царь Небесный // Исходил, благословляя». Многочисленные рассказы, зарисовки, миниатюры Никифорова-Волгина складываются в тихую задушевную песню о России. Во времена беззаконий, гонений, обрушившихся на родную землю, в море человеческих страданий Никифоров-Волгин отыскивает зерна христианской любви, рисует персонажей, которые сохраняют и несут Святую Русь в своем сердце. Это — странники, богомольцы, церковнослужители, юродивые, которые утешают страдающий народ, лечат души, очищают сердца. Все они — простые, коренные русские люди («Архиерей». «Странники», «Юродивый» и др.). Один из постоянных мотивов Никифорова-Волгина — умиротворение, просветление человеческой души.
Тема соединения, исцеления распадающегося мира особенно явственно звучит в рассказе «Мати-пустыня», где красноармеец, умирающий на руках матери, в родном доме исповедует свои грехи и примиряется с Богом — мирная кончина его происходит «тише падения золотого листа с дерева»; в короткой новелле «Черный пожар», где боец Красной армии спасает раненого белого, в котором вдруг увидел брата, «земляка» по России.
В безмятежно-радостные, светлые тона окрашены рассказы цикла «Земля-именинница», где мир увиден глазами ребенка, приобщающегося к Православию. Христианская вера, Церковь являются для Никифорова-Волгина единственной надежной опорой, соединяющей все бытие в целостный и гармоничный мир. Подобно И. С. Шмелеву — автору «Лета Господня» — Никифоров-Волгин сочетает в своих рассказах яркую, образную простонародную речь с элементами церковнославянского языка.
Повесть «Дорожный посох» написана в форме дневника сельского священника, которому довелось пережить войну, революцию, арест, издевательства безбожников, приговор к расстрелу (Никифоров-Волгин как бы пророчески описал свою собственную судьбу и кончину). Вся книга словно тихий плач о родной земле, до боли любимой героем. «Все устали. Все горем захлебнулись. Все чают Христова утешения», — сокрушается рассказчик. Чудом избегнувший смерти, батюшка несет страдающим людям евангельский свет.
Библиография:
Любомудров А.М. // Русские писатели, ХХ век: биобиблиогр. словарь: в 2 ч. Ч. 2. М — Я / под ред. Н.Н. Скатова. – М.: Просвещение, 1998. – С. 102 – 103.

Ред­кий ве­лико­пос­тный звон раз­би­ва­ет ско­ван­ное мо­розом сол­нечное ут­ро, и оно буд­то бы рас­сы­па­ет­ся от ко­локоль­ных уда­ров на мел­кие снеж­ные кру­пин­ки. Под но­гами скри­пит снег, как но­вые са­поги, ко­торые я обу­ваю по праз­дни­кам.

Чис­тый Поне­дель­ник. Мать пос­ла­ла ме­ня в цер­ковь «к ча­сам» и ска­зала с ти­хой стро­гостью:

– Пост да мо­лит­ва не­бо от­во­ря­ют!

Иду че­рез ба­зар. Он пах­нет Вели­ким пос­том: редька, ка­пус­та, огур­цы, су­шеные гри­бы, ба­ран­ки, снит­ки, пос­тный са­хар… Из де­ревень при­вез­ли мно­го ве­ников (в Чис­тый Поне­дель­ник бы­ла ба­ня). Тор­говцы не ру­га­ют­ся, не зу­бос­ка­лят, не бе­га­ют в ка­зен­ку за сот­ка­ми и го­ворят с по­купа­теля­ми ти­хо и де­ликат­но:

– Гриб­ки мо­нас­тыр­ские!

– Венеч­ки для очи­щения!

– Огур­чи­ки пе­чор­ские!

– Сни­точ­ки при­чуд­ские!

От мо­роза го­лубой дым сто­ит над ба­заром. Уви­дел в ру­ке про­ходив­ше­го маль­чиш­ки пру­тик вер­бы, и сер­дце ох­ва­тила зноб­кая ра­дость: ско­ро вес­на, ско­ро Пас­ха и от мо­роза только ру­чейки ос­та­нут­ся!

В цер­кви прох­ладно и го­лубо­вато, как в снеж­ном ут­реннем ле­су. Из ал­та­ря вы­шел свя­щен­ник в чер­ной епит­ра­хили и про­из­нес ни­ког­да не слы­хан­ные сло­ва:

«Гос­по­ди, Иже Прес­вя­таго Тво­его Духа в тре­тий час апос­то­лом Тво­им низ­посла­вый, Того, Бла­гий, не оты­ми от нас, но об­но­ви нас, мо­лящих Ти ся…»

Все опус­ти­лись на ко­лени, и ли­ца мо­лящих­ся, как у пред­сто­ящих пе­ред Гос­по­дом на кар­ти­не «Страш­ный суд». И да­же у куп­ца Баб­ки­на, ко­торый по­бо­ями вог­нал же­ну в гроб и ни­кому не от­пуска­ет то­вар в долг, гу­бы дро­жат от мо­лит­вы и на вы­пук­лых гла­зах сле­зы. Око­ло рас­пя­тия сто­ит чи­нов­ник Остря­ков и то­же крес­тится, а на мас­ле­нице пох­ва­лял­ся мо­ему от­цу, что он, как об­ра­зован­ный, не име­ет пра­ва ве­рить в Бога. Все мо­лят­ся, и только цер­ковный ста­рос­та зве­нит ме­дяка­ми у свеч­но­го ящи­ка.

За ок­на­ми снеж­ной пыль­ю осы­пались де­ревья, ро­зовые от сол­нца.

Пос­ле дол­гой служ­бы идешь до­мой и слу­ша­ешь внут­ри се­бя ше­пот: «Обно­ви нас, мо­лящих Ти ся… да­руй ми зре­ти моя прег­ре­шения и не осуж­да­ти бра­та мо­его…»

А кру­гом сол­нце.

Оно уже сож­гло ут­ренние мо­розы. Ули­ца зве­нит от ле­дяных со­сулек, па­да­ющих с крыш.

Обед в этот день был не­обы­чай­ный: редька, гриб­ная пох­лебка, греч­не­вая ка­ша без мас­ла и чай яб­лочный. Перед тем как сесть за стол, дол­го крес­ти­лись пе­ред ико­нами. Обе­дал у нас ни­щий ста­ричок Яков, и он ска­зывал:

– В мо­нас­ты­рях по пра­вилам свя­тых от­цов на Вели­кий пост по­ложе­но су­хо­яс­тие, хлеб да во­да… А свя­той Ерм со сво­ими уче­ника­ми вку­шали пи­щу еди­нож­ды в день и только ве­чером…

Я за­думал­ся над сло­вами Яко­ва и пе­рес­тал есть.

– Ты что не ешь? – спро­сила мать.

Я нах­му­рил­ся и от­ве­тил ба­сом, ис­подлобья:

– Хочу быть свя­тым Ермом! Все улыб­ну­лись, а де­душ­ка Яков пог­ла­дил ме­ня по го­лове и ска­зал:

– Ишь ты, ка­кой вос­при­ем­ный!

Пос­тная пох­лебка так хо­рошо пах­ла, что я не сдер­жался и стал есть; дох­ле­бал ее до кон­ца и поп­ро­сил еще та­рел­ку, да по­гуще.

Аннотация

Василий Акимович Никифоров-Волгин (24 декабря 1900 (6 января 1901), деревня Маркуши Калязинского уезда Тверской губернии — 14 декабря 1941, Вятка) — русский писатель.Родился в д. Маркуши Калязинского уезда Тверской губернии в семье мастерового. Вскоре после рождения Василия семья переехала в Нарву. Не имея средств для окончания гимназии, Никифоров-Волгин в детстве и юности много занимался самообразованием, хорошо узнал русскую литературу. Его любимыми писателями были Ф. Достоевский, Н.

Лесков, А. Чехов. С. Есенин.В 1920 году Никифоров-Волгин стал одним из организаторов «Союза русской молодежи» в Нарве, устраивающим литературные вечера и концерты. Первая публикация Никифорова-Волгина — статья «Исполните свой долг!» (1921) в таллинской газете «Последние известия», где автор призвал проявить заботу о могилах воинов белой Северо-Западной армии. С 1923 года начинается регулярная литературная и журналистская деятельность Никифорова-Волгина. В русских периодических изданиях, выходивших в Эстонии, он публикует рассказы, статьи, очерки, этюды, лирические миниатюры, которые подписывает псевдонимом Василий Волгин.Одновременно Никифоров-Волгин, хорошо знавший и любивший православное богослужение, служит псаломщиком в нарвском Спасо-Преображенском соборе (до весны 1932).В 1926—27 вместе с С. Рацевичем редактирует «Новый нарвский листок». В 1927 на конкурсе молодых авторов в Таллине получает первую премию за рассказ «Земной поклон». В 1927 становится одним из учредителей русского спортивно-просветительного общества «Святогор», при котором в 1929 создается религиозно-философский кружок, положивший начало местной организации Русского студенческого христианского движения. Никифоров-Волгин участвовал в съездах этого движения, проходивших в Псково-Печерском и Пюхтицком монастырях. В 1930—1932 Никифоров-Волгин также возглавляет литературный кружок общества «Святогор». В 30-х годах вместе с Л. Аксом редактирует журнал «Полевые цветы» — орган русской литературной молодежи в Эстонии.К середине 30-х Никифоров-Волгин становится известным писателем русского Зарубежья. Удостоен премии журнала «Иллюстрированная Россия» за рассказ «Архиерей». Накануне 1936 года переезжает в Таллин, где избирается почетным членом русского общества «Витязь»; печатается в крупном органе российской эмиграции — рижской газете «Сегодня». В таллинском издательстве «Русская книга» вышли 2 сборника Никифорова-Волгина — «Земля именинница» (1937) и «Дорожный посох» (1938).Летом 1940 года в Эстонии была установлена советская власть, положившая конец культурной и литературной жизни русской эмиграции. В мае 1941 Никифоров-Волгин, работавший на судостроительном заводе, был арестован органами НКВД, а с началом войны отправлен по этапу в Киров (Вятка), где расстрелян 14 декабря 1941 «за издание книг, брошюр и пьес клеветнического, антисоветского содержания». Реабилитирован в 1991 году.

Рассказы — oписание и краткое содержание, автор Никифоров–Волгин Василий Акимович, читайте бесплатно онлайн на сайте электронной библиотеки KNIGGER.com

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *