Недалеко от холма маленькая

Недалеко от холма маленькая

ЗАДАНИЯ ДЛЯ САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ РАБОТЫ

Задание №1. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется РАЗДЕЛЬНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

Случилось так, что мне (не)кому было рассказать о своих сомнениях.

Сначала все помолчали, обдумывая, как начать разговор в такой (не)привычной обстановке.

Комната была (не)освещена, поэтому трудно было различать лица сидящих напротив людей.

Но говорят, вы (не)людим: в глуши, в деревне всё вам скучно.

Быстро текли воды (не)болыной, но быстрой реки.

Ответ:_____________________

Задание №2. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется СЛИТНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

За туманом (не)было видно огней.

В глубине озера (не)ясным рогом отражался молодой месяц.

Для ночлега гуси выбирают ровный, (не)заросший камышом берег.

Ещё (не)зажившая рана давала о себе знать.

Дверь оказалась (не)заперта.

Ответ:_____________________

Задание №3.

Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется СЛИТНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

Отец велел, (не)останавливаясь в гостинице, ехать на пристань.

Дом стоял посреди степи, ничем (не)огороженный.

Хозяева приняли гостей с (не)обыкновенным радушием.

Но страх (не)сжал души моей.

Сил (не)было дышать от раскалённого солнца.

Ответ:_____________________

Задание №4. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется СЛИТНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

Коту Тимофею (не)меныпе десяти лет.

Воздух, ещё (не)ставший знойным, приятно освежает.

(Не)сули журавля в небе, дай синицу в руки.

У Насти были (не)правильные, но приятные черты лица.

Получился совершенно как живой, хотя и (не)привлекающий к себе персонаж.

Ответ:_____________________

Задание №5. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется СЛИТНО.
Раскройте скобки и выпишите это слово.

Этот дом (не) большой, но очень уютный.

Мне (не) чего было сказать в ответ.

Компьютер (не) подключён к сети.

Гибнущий сад и (не) состоявшаяся любовь — две внутренне связанные темы пьесы.

Он никакой (не)интурист, а шпион.

Ответ:_____________________

Задание №6. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется РАЗДЕЛЬНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

(Не) чего было надеяться на чудо, поэтому мы так упорно готовились к предстоящим соревнованиям.

Эта задача так и (не) решена учениками.

(Не) яркое пламя в камине освещало письменный стол и картины на стенах.

А кругом на полях (не) пробудная тишь.

Первоначально он отнёсся ко мне (не)приязненно и даже оскорблял меня.

Ответ:_____________________

Задание №7. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется РАЗДЕЛЬНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

(Не) кого было спросить, как проехать к концертному залу.

В последние годы (не) измеримо увеличились наши знания об Атлантиде.

Вдали показались (не) высокий дом и двор, обнесённый забором.

(Не) счастье обеспечивает успех на экзамене, а хорошее знание предмета.

Голос отвечавшего был (не)выразимо мучителен.

Ответ:_____________________

Задание №8. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется РАЗДЕЛЬНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

(Не) зачем думать о плохом: всё будет хорошо.

Гибнущий сад и (не) состоявшаяся любовь — две внутренне связанные темы пьесы.

Меня огорчило (не) вежливое замечание приятеля.

Гордеевы жили в доме с бревенчатыми, ещё (не) штукатуренными стенами.

Я спрашиваю его о чём-то (не)нужном на суде.

Ответ:_____________________

Задание №9. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется СЛИТНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

(Не) сумевший реализовать себя в жизни, Базаров проявляет свои лучшие качества перед лицом смерти.

Ключи до сих пор (не) найдены.

Раздался удар, но (не)бьющиеся стёкла за шторою выдержали его.

Брат (не) удостоил его даже упрёком.

Преступления Варавва и Га-Ноцри совершенно (не)сравнимы по тяжести.

Ответ:_____________________

Задание №10. Определите предложение, в котором НЕ со словом пишется РАЗДЕЛЬНО. Раскройте скобки и выпишите это слово.

Наш спутник оказался молчаливым, (не) разговорчивым человеком.

Егор слыл (не) утомимым тружеником.

Птиц гонит на юг (не) наступающий холод, а отсутствие корма.

Домашним животным (не) чего было опасаться людей.

В какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой (не)слыхан-ной дерзости арестованного?

Ответ:_____________________

«Дробится рваный цоколь монумента…» Александр Твардовский

Дробится рваный цоколь монумента,
Взвывает сталь отбойных молотков.
Крутой раствор особого цемента
Рассчитан был на тысячи веков.

Пришло так быстро время пересчета,
И так нагляден нынешний урок:
Чрезмерная о вечности забота —
Она, по справедливости, не впрок.

Но как сцепились намертво каменья,
Разъять их силой — выдать семь потов.
Чрезмерная забота о забвенье
Немалых тоже требует трудов.

Все, что на свете сделано руками,
Рукам под силу обратить на слом.
Но дело в том,
Что сам собою камень —
Он не бывает ни добром, ни злом.

Анализ стихотворения Твардовского «Дробится рваный цоколь монумента…»

О дате создания текста свидетельствует дневниковая запись: первоначальная редакция появилась 13 апреля 1962 г. В то время автор, который проходил курс лечения в Барвихинском санатории, стал свидетелем демонтажа бюста Сталина, стоявшего в близлежащем парке. Позднее поэт доработал концовки двух последних четверостиший, придав им философскую ироничность и выразительность.

Лирический герой наблюдает за нелегким трудом рабочих, занятых сносом памятника. Гремят отбойные молотки, превращая гладкий камень в «рваный», раздробленный. Бытовая сцена наталкивает субъекта речи на рассуждения о переменчивости политических и иных предпочтений.

Герой-наблюдатель подчеркнуто нейтрален, его образ напоминает мудреца, иронически относящегося к ежедневной суматохе не в меру энергичных потомков. Символом человеческой суеты выступает понятие «чрезмерной заботы», вектор которой может принимать противоположные направления.

Выполняя задачу сохранить на века, соотечественники позаботились о прочности монумента: пустили в дело прочный «крутой» раствор, который «намертво» скрепил камень. Затем наступило «время пересчета», и бывших кумиров следует предать забвению. Чтобы сломать крепкую постройку, придется приложить немало усилий. Иллюстрируя картину изнурительного физического труда, автор применяет просторечный фразеологизм.

Стремления возвеличивать и ниспровергать выглядят одинаково смешными, нелепыми в своем энтузиазме. Мораль поучительной сцены, «нынешнего урока», представлена двумя афоризмами, составляющими содержание концовки. Рано или поздно «неудобный» памятник сломают: разрушается все, что сделано человеческими руками. Однако монумент остается всего лишь камнем, если лишить его ассоциативной связи с исторической личностью, в честь которой он был возведен. Намеренно разрушая отношения символа и предмета, поэт демонстрирует бессмыслицу ситуации: лидеры, возглавившие борьбу с камнем, упустили из виду нематериальную сторону проблемы — воспоминания, для существования которых не нужны монументы.

Человеческая природа несовершенна, и ее попытки состязаться с вечностью абсурдны. Освещая тему краткости жизненного пути и ограниченности его возможностей, герой произведения «Посаженные дедом деревца…» избирает другой пример: символом бессмертия становятся деревья, истинные «ровесники века».

Метки: Твардовский

А. П. Чехов. Степь

Антон Чехов

>Степь

(История одной поездки)

I

Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении; ей угрюмо вторило ведро, привязанное к ее задку, — и по одним этим звукам да по жалким кожаным тряпочкам, болтавшимся на ее облезлом теле, можно было судить о ее ветхости и готовности идти в слом.В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе. Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид. Оба они, как Кузьмичов, так и о. Христофор, ехали теперь продавать шерсть. Прощаясь с домочадцами, они только что сытно закусили пышками со сметаной и, несмотря на раннее утро, выпили… Настроение духа у обоих было прекрасное.Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир — мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом. Это был Егорушка, племянник Кузьмичова. С разрешения дяди и с благословения о. Христофора, он ехал куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная сестра Кузьмичова, любившая образованных людей и благородное общество, умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Дениской, держался за его локоть, чтоб не свалиться, и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой езды его красная рубаха пузырем вздувалась на спине и новая ямщицкая шляпа с павлиньим пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком и хотел плакать.Когда бричка проезжала мимо острога, Егорушка взглянул на часовых, тихо ходивших около высокой белой стены, на маленькие решетчатые окна, на крест, блестевший на крыше, и вспомнил, как неделю тому назад, в день Казанской божией матери, он ходил с мамашей в острожную церковь на престольный праздник; а еще ранее, на Пасху, он приходил в острог с кухаркой Людмилой и с Дениской и приносил сюда куличи, яйца, пироги и жареную говядину; арестанты благодарили и крестились, а один из них подарил Егорушке оловянные запонки собственного изделия.Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное, зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками. За оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна. Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не хотели закрываться. До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…А за кладбищем дымились кирпичные заводы. Густой, черный дым большими клубами шел из-под длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле, и лениво поднимался вверх. Небо над заводами и кладбищем было смугло, и большие тени от клубов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш двигались люди и лошади, покрытые красной пылью…За заводами кончался город и начиналось поле. Егорушка в последний раз оглянулся на город, припал лицом к локтю Дениски и горько заплакал…— Ну, не отревелся еще, рёва! — сказал Кузьмичов. — Опять, баловник, слюни распустил! Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой не тянет!— Ничего, ничего, брат Егор, ничего… — забормотал скороговоркой о. Христофор. — Ничего, брат… Призывай бога… Не за худом едешь, а за добром. Ученье, как говорится, свет, а неученье — тьма… Истинно так.— Хочешь вернуться? — спросил Кузьмичов.— Хо… хочу… — ответил Егорушка, всхлипывая.— И вернулся бы. Всё равно попусту едешь, за семь верст киселя хлебать.— Ничего, ничего, брат… — продолжал о. Христофор. — Бога призывай… Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу…

Так-то.— Польза разная бывает… — сказал Кузьмичов, закуривая дешевую сигару. — Иной двадцать лет обучается, а никакого толку.— Это бывает.— Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит всё по-благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку на век осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.— А ежели все будут торговать и хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.И думая, что оба они сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчание.Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается… Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля — всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким «тррр» полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски…Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же — небо, равнину, холмы… Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница…Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и — опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи…Но вот, слава богу, навстречу едет воз со снопами. На самом верху лежит девка. Сонная, изморенная зноем, поднимает она голову и глядит на встречных. Дениска зазевался на нее, гнедые протягивают морды к снопам, бричка, взвизгнув, целуется с возом, и колючие колосья, как веником, проезжают по цилиндру о. Христофора.— На людей едешь, пухлая!

— кричит Дениска. — Ишь, рожу-то раскорячило, словно шмель укусил!Девка сонно улыбается и, пошевелив губами, опять ложится… А вот на холме показывается одинокий тополь; кто его посадил и зачем он здесь — бог его знает. От его стройной фигуры и зеленой одежды трудно оторвать глаза. Счастлив ли этот красавец? Летом зной, зимой стужа и метели, осенью страшные ночи, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме беспутного, сердито воющего ветра, а главное — всю жизнь один, один… За тополем ярко-желтым ковром, от верхушки холма до самой дороги, тянутся полосы пшеницы. На холме хлеб уже скошен и убран в копны, а внизу еще только косят… Шесть косарей стоят радом и взмахивают косами, а косы весело сверкают и в такт, все вместе издают звук: «Вжжи, вжжи!» По движениям баб, вяжущих снопы, по лицам косарей, по блеску кос видно, что зной жжет и душит. Черная собака с высунутым языком бежит от косарей навстречу к бричке, вероятно с намерением залаять, но останавливается на полдороге и равнодушно глядит на Дениску, грозящего ей кнутом: жарко лаять! Одна баба поднимается и, взявшись обеими руками за измученную спину, провожает глазами кумачовую рубаху Егорушки. Красный ли цвет ей понравился, или вспомнила она про своих детей, только долго стоит она неподвижно к смотрит вслед…Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница и всё еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички.О. Христофор и Кузьмичов молчали. Дениска стегал по гнедым и покрикивал, а Егорушка уже не плакал, а равнодушно глядел по сторонам. Зной и степная скука утомили его. Ему казалось, что он давно уже едет и подпрыгивает, что солнце давно уже печет ему в спину. Не проехали еще и десяти верст, а он уже думал: «Пора бы отдохнуть!» С лица дяди мало-помалу сошло благодушие и осталась одна только деловая сухость, а бритому, тощему лицу, в особенности когда оно в очках, когда нос и виски покрыты пылью, эта сухость придает неумолимое, инквизиторское выражение. Отец же Христофор не переставал удивленно глядеть на мир божий и улыбаться. Молча, он думал о чем-то хорошем и веселом, и добрая, благодушная улыбка застыла на его лице. Казалось, что и хорошая, веселая мысль застыла в его мозгу от жары…— А что, Дениска, догоним нынче обозы? — спросил Кузьмичов.Дениска поглядел на небо, приподнялся, стегнул по лошадям и потом уже ответил:— К ночи, бог даст, догоним…Послышался собачий лай. Штук шесть громадных степных овчарок вдруг, выскочив точно из засады, с свирепым воющим лаем бросились навстречу бричке. Все они, необыкновенно злые, с мохнатыми паучьими мордами и с красными от злобы глазами, окружили бричку и, ревниво толкая друг друга, подняли хриплый рев. Они ненавидели страстно и, кажется, готовы были изорвать в клочья и лошадей, и бричку, и людей… Дениска, любивший дразнить и стегать, обрадовался случаю и, придав своему лицу злорадное выражение, перегнулся и хлестнул кнутом по овчарке. Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так же злорадно, как Дениска, и жалел, что у него в руках нет кнута.Бричка поравнялась с отарой овец.— Стой! — закричал Кузьмичов. — Держи! Тпрр…Дениска подался всем туловищем назад и осадил гнедых. Бричка остановилась.— Поди сюда! — крикнул Кузьмичов чебану. — Уйми собак, будь они прокляты!Старик-чебан, оборванный и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра и с крючком на длинной палке — совсем ветхозаветная фигура — унял собак и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на другом краю отары и равнодушно глядела на проезжих.— Чья это отара? — спросил Кузьмичов.— Варламовская! — громко ответил старик.— Варламовская! — повторил чебан, стоявший на другом краю отары.— Что, проезжал тут вчерась Варламов или нет?— Никак нет… Приказчик ихний проезжали, это точно…— Трогай!Бричка покатила дальше, и чебаны со своими злыми собаками остались позади. Егорушка нехотя глядел вперед на лиловую даль, и ему уже начинало казаться, что мельница, машущая крыльями, приближается. Она становилась всё больше и больше, совсем выросла, и уж можно было отчетливо разглядеть ее два крыла. Одно крыло было старое, заплатанное, другое только недавно сделано из нового дерева и лоснилось на солнце.Бричка ехала прямо, а мельница почему-то стала уходить влево.

Ехали, ехали, а она всё уходила влево и не исчезала из глаз.— Славный ветряк поставил сыну Болтва! — заметил Дениска.— А что-то хутора его не видать.— Он туда, за балочкой.Скоро показался и хутор Болтвы, а ветряк всё еще не уходил назад, не отставал, глядел на Егорушку своим лоснящимся крылом и махал. Какой колдун!

Антошка видел: оттуда, из-за реки, шла страшная долгая ночь; в ней можно умереть, не увидев более отца с матерью, не наигравшись с ребятами на улице около колодца, не наглядевшись на все, что было у отцовского двора. И печка, на которой Антошка спал с сестрой в зимнее время, будет стоять пустой. Ему было жалко сейчас их смирную корову, приходящую каждый вечер домой с молоком, невидимых сверчков, кличущих кого-то перед сном, тараканов, живущих себе в темных и теплых щелях, лопухов на их дворе и старого плетня, который уже был на свете — ему об этом говорил отец, -когда Антошки еще вовсе не существовало; и этот плетень особенно озадачивал Антошку: он не мог понять, как могло что-нибудь быть прежде него самого, когда его не было, — что же эти предметы делали без него? Он думал, что они, наверно, скучали по нем и ожидали его. И вот он живет среди них, чтоб они все были рады, и не хочет помереть, чтоб они опять не скучали.

Антошка прижался к сестре и заплакал от страха. Он боялся, что горит кузница, идет туча и снова сверкает гроза, которая ищет землю, чтобы убить дерево и зажечь их старую избу в колхозе. Приникнув к сестре, Антошка почувствовал, что она пахнет так же, как пахло все в их избе: и хлеб, и сени, и деревянные ложки, и подол матери.

Наташа осмотрелась вокруг. Она увидела, что туча еще далеко и она успеет уйти с Антошкой домой.

— На, трескай, — сказала она и, вынув из-за пазухи остывший блин, дала его брату.

Антошка сел к сестре за спину и, обхватив одною рукой Наташу за шею, стал жевать блин и скоро сжевал его целиком, а сестра все время бежала домой, стараясь не упасть под тяжестью брата.

Тьма и туча, однако, вскоре догнали детей и нашли на них. Опять начался дождь, и после каждого раздраженного света молнии, после каждого удара грома дождь шел все более густо и скоро. Из тьмы неба теперь проливался сплошной поток воды, который бил в землю с такой силой, что разрушал и взворачивал ее, словно дождь пахал поле.

Наташе стало трудно дышать в гуще ливня; она пересадила Антошку со спины к себе на руки, чтобы в него меньше падал дождь, и снова побежала вперед.

Чаща ливня срасталась перед нею все более непроходимо, даже идти шагом было сейчас трудно и больно, будто детей окружал сумрачный, твердый и жесткий лес, обдирающий их тело до костей.

Шум ливня заглушал удары грома, только молнии были видны. Иногда молний было столько много, что они сливали свой свет в долгое сияние, но это сияние освещало лишь бугры могучего мрака на небе, отчего было еще страшнее.

Наташа измучилась вся; она остановилась и опустила вымокшего Антошку на землю. Сейчас она не знала, что ближе — мать с отцом или бабушка, сколько она отошла от бабушкиной деревни и сколько осталось идти домой.

Наташа села возле ржи и изо всех сил прижала к себе Антошку, чтобы хоть он остался живым и теплым около нее, если сама она умрет. Но ей подумалось, что вдруг Антошка помрет, а она одна уцелеет, — и тогда Наташа закричала криком, как большая женщина, чтобы ее услышали и помогли; ей показалось, что хуже и грустнее всего было бы жить последней на свете. Ведь, может быть, и дом их в колхозе сгорел от молнии и двор смыт дождем в пустое песчаное поле, а мать с отцом теперь уже умерли. И, приготовившись, чтобы скорее умереть самой, Наташа оставила Антошку и легла на землю вниз лицом; она хотела умереть первой в грозе и ливне, прежде чем умрет ее брат Антошка.

Но маленький брат ее, посидев немного под дождем, сказал сестре:

— Давай яму копать, мы туда спрячемся и проживем. Ты гляди, тут песок… Не плачь, а то я боюсь без тебя…

Вымокшие, похудевшие дети стали рыть руками яму подле ржи, где была легкая почва. Но, вырыв небольшое углубление, брат и сестра увидели, что сильный дождь дальше сам копает им яму и своей силой вымывает и уносит ручьем песчаную землю и поэтому спрятаться им туда было нельзя.

Наташа и Антошка притаились под ливнем на голой земле, сжавшись и укрывая руками свои головы.

— Зачем ты меня к бабке-старухе в гости водила? — сказал Антошка сестре. — Дома лучше всего сидеть, я люблю дома… А ты девка-гулена!

— Знай помалкивай лучше! — приказала Наташа. — Кто велел поскорей от бабушки домой идти? Я и блинов ничуть не покушала.

— Я у бабки соскучился, — смирно произнес Антошка.

Молния засветилась и вздрогнула несколько раз совсем рядом с Наташей и Антошкой, где-то в ближней полегшей ржи. Брат и сестра, боясь грома, загодя схватились руками друг за друга и прильнули лицами один к другому -Антошка к груди сестры, а она к его плечу, — чтобы ничего больше не видеть. Но в шуме ливня гром прозвучал нестрашно.

— Опять мимо, — сказал Антошка.

Дети давно продрогли от дождя и теперь прижимались друг к другу, желая согреться; они уже начинали привыкать мучиться, и им дремалось ко сну.

— Вы ктой-то? — хрипло спросил их близкий чужой голос.

Наташа подняла голову от Антошки. Склонившись на колени, возле них стоял худой старичок с незнакомым, ничем не обросшим лицом, которого они встретили нынче, когда шли в гости к бабушке. Сейчас этот дедушка, хранясь от дождя, надел кошелку на голову, а щавель, наверно, выбросил прочь.

— Сморились аль испугались, что ль? — спросил у Наташи старик, подвигаясь к детям еще ближе, чтоб они его слышали.

— Нам боязно стало, — сказала Наташа.

— Да как же не боязно-то? — согласился прохожий человек. — Ишь жуть какая — и льется, и гремит, и сверкает. Я-то ведь не боюсь от старости лет, от глупости, а вам чего же: вы бойтесь, вам это надо.

— А мы уж привыкли бояться, — произнесла Наташа. — Теперь нам не страшно. А ты сам кто, ты откуда?

— Я дальний, — ответил старичок. — Верст двадцать отсюда будет: племхоз «Победа», не слыхала?.. А я оттуда, я там по племенному делу рассыльным агентом служу: куда что пошлют, что скажут — я готов. А нынче в колхоз «Общая жизнь» ходил, мне велели сказать, чтоб колхоз племенного быка себе взял. Им бык полагается. Пускай погонщика шлют.

— Сказал? — спросила Наташа.

— Сказал. А сейчас вот назад ворочаюсь.

Антошка встал на ноги и с интересом детства рассматривал чужого маленького деда, стоявшего на вымокшей земле на коленях, с кошелкой на голове. Ливень перешел в сплошной частый дождь с пузырями, и молнии вспыхивали уже далеко в стороне, откуда гром не успевал доходить сюда, умариваясь в дороге.

Таланту А. П. Чехова. Родник! Птицы!

Серж Пьетро 1

Около полудня бричка свернула с дороги вправо, проехала немного шагом и остановилась…
Послышалось тихое, очень ласковое журчанье и не прекратилось,
почувствовалось, что к лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то другой воздух, не как в степи всегда.
Из холма, склеенного природой из громадных, уродливых камней, сквозь трубочку из болиголова,
вставленную каким-то неведомым благодетелем, тонкой струйкой бежала вода.
Она падала на землю — прозрачная, весёлая, сверкающая на Солнце — и, тихо ворча,
точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево, у камней чуть слышно урча.
Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу, поворачивая под ветлу;
горячие лучи и раскалённая почва, жадно выпивая её, отнимали у неё силу;
но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой,
потому что шагах в ста от холма по её течению зеленела густая, пышная осока-краса,
из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса…
Наступила тишина. Где-то не близко плакал чибис под мелодию — всегда одну,
и изредка раздавался писк трёх бекасов, прилетавших поглядеть, не уехали ли непрошеные гости в свою сторону;
мягко картавя, журчал ручеёк, но все эти звуки не нарушали тишины,
не будили застывшего воздуха, впитавшего теплоту,
а, напротив, вгоняли природу в дремоту…
Наконец, бричка тронулась в путь. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца;
мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы;
и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью без конца.
Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании.
Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка. Всё было, словно в ожидании.
Но вот, наконец, когда Солнце стало спускаться к западу,
степь, холмы и воздух не выдержали гнета, дождались мига
и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго.
Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-седое кудрявое облако, словно этого мига ждало и дождалось.
Оно переглянулось со степью: я, мол, готово, — и нахмурилось .
Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось,
сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Началось!
Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот,
на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой стрекоз, перья, солому,
чёрным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила Солнце, скрыла дорогу к дому!
По степи, вдоль и поперёк, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле,
а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и у всех на виду,
обратившись там в чёрную точку, исчезло из виду.
За ним понеслось другое, потом третье, два перекати-поле столкнулись в голубой вышине
и вцепились друг в друга, не разнимаясь, как на поединке,
по-старинке.
У самой дороги вспорхнул стрепет, показав бока.
Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька,
у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками, полёт у них таков,
и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков…
Дрожа в воздухе, как насекомое, играя своей пестротой,
стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, выражая этим ликование,
потом, вероятно испуганный облаком пыли, понёсся в сторону и долго ещё было видно его мелькание…
А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чём дело, из травы вылетел коростель.
Он летел за ветром, а не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, будто он сердит,
весь он раздулся до величины курицы и имел очень грозный, внушительный вид.
Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие жить со степными переполохами,
покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания сами,
долбили чёрствую землю своими толстыми клювами.
Подуло свежестью, глухо прогремел гром за холмами.
Хорошо, если бы брызнул дождь над нами!
Ещё бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх.
Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух — сама(!) —
уложила пыль и опять, как будто ничего не было, наступила тишина.
Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл
и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу — воздух совсем не остыл,
пропал свежий ветер.
Но вскоре наступил вечер.
_____
А..Чехов. Степь: (Отрывок.)
II.
Около полудня бричка свернула с дороги вправо, проехала немного шагом и остановилась. Егорушка услышал тихое, очень ласковое журчанье и почувствовал, что к его лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то другой воздух. Из холма, склеенного природой из громадных, уродливых камней, сквозь трубочку из болиголова, вставленную каким-то неведомым благодетелем, тонкой струйкой бежала вода. Она падала на землю и, прозрачная, веселая, сверкающая на солнце и тихо ворча, точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево. Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу; но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса…
Наступила тишина.

где-то не близко плакал один чибис и изредка раздавался писк трех бекасов, прилетавших поглядеть, не уехали ли непрошеные гости; мягко картавя, журчал ручеек, но все эти звуки не нарушали тишины, не будили застывшего воздуха, а, напротив, вгоняли природу в дремоту…
… бричка тронулась в путь.
Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.
Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-седое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью — я, мол, готово — и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи.
Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.
У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа в воздухе, как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону и долго еще было видно его мелькание…
А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.
За холмами глухо прогремел гром; подуло свежестью. Хорошо, если бы брызнул дождь!
Еще бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *