Клайв льюис расторжение брака

Клайв льюис расторжение брака

Предисловие

Блейк писал о браке Неба и Ада. Я пишу о расторжении этого брака не потому, что считаю себя вправе спорить с гением, я даже не знаю толком, что он имел в виду. Но, так или иначе, люди постоянно тщатся сочетать небо и ад. Они считают, что на самом деле нет неизбежного выбора и, если хватит ума, терпения, а главное – времени, можно как-то совместить и то, и это, приладить их друг к другу, развить или истончить зло в добре, ничего не отбрасывая. Мне кажется, что это тяжкая ошибка. Нельзя взять в путь все, что у тебя есть, иногда приходится даже оставить глаз или руку. Пути нашего мира – не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор. Даже на биологическом уровне жизнь подобна дереву, а не реке. Она движется не к единству, а от единства, живые существа тем более разнятся, чем они совершеннее. Созревая, каждое благо все сильнее отличается не только от зла, но и от другого блага.

Я не считаю, что всякий, выбравший неверно, погибнет, он спасется, но лишь в том случае, если снова выйдет (или будет выведен) на правильный путь. Если сумма неверна, мы исправим ее, если вернемся вспять, найдем ошибку, подсчитаем снова, и не исправим, если просто будем считать дальше.

Зло можно исправить, но нельзя переводить в добро. Время его не врачует. Мы должны сказать «да» или «нет», третьего не дано. Если мы не хотим отвергнуть ад, или даже мир сей, нам не увидеть рая. Если мы выберем рай, нам не сохранить ни капли, ни частицы ада. Там, в раю, мы узнаем, что все при нас, мы ничего не потеряли, даже если отсекли себе руки. В этом смысле те, кто достойно совершил странствие, вправе сказать, что все – благо, и что рай всюду. Но пока мы здесь, мы не вправе так говорить. Нас подстерегает страшная ошибка: мы можем решить, что все на свете – благо, и всюду – рай. «А как же земля?» – спросите вы. Мне кажется, для тех, кто предпочтет ее небу, она станет частью ада, для тех, кто предпочтет ей небо – частью рая.

Об этой небольшой книжке скажу еще две вещи. Во-первых, я благодарен писателю, имени которого не помню. Рассказ его я читал несколько лет назад в ослепительно пестром американском журнале, посвященном так называемой научной фантастике, и позаимствовал идею сверхтвердого, несокрушимого вещества. Герой посещает не рай, а прошлое, и видит там дождевые капли, которые пробили бы его, как пули, и бутерброды, которые не укусишь – все потому, что прошлое нельзя изменить. Я с не меньшим (надеюсь) правом перенес это в вечность. Если автор того рассказа прочитает эти строки, пусть знает, что я ему благодарен. И второе, прошу читателя помнить, что перед ним – выдумка. Конечно, в ней есть нравственный смысл, во всяком случае, я к этому стремился. Но самые события я придумал, и ни в коей мере не выдаю их за то, что нас действительно ждет. Меньше всего на свете я пытался удовлетворить любопытство тех, кого интересуют подробности вечной жизни.

Клайв льюис — расторжение брака

Скажите, хоть кто-нибудь остался? Могут ли они остаться? Есть у них выбор? Зачем они едут сюда? – Неужели ты не слышал про Refrigerium? Такой ученый человек мог бы прочитать об этом у Пруденция или у Иеремии Тейлора. – Слово я как будто встречал, но не помню, что оно значит. – Оно значит, что у погибших душ бывают каникулы, перемены, экскурсии, если хочешь… – Экскурсия в рай? – Да. Для желающих. Конечно, они, по глупости, редко того желают.
Их больше тянет на землю. Там они морочат головы бедным дурачкам, которых вы зовете медиумами, или подглядывают за своими детьми, или таскаются по библиотекам, смотрят, есть ли спрос на их книги. – А здесь они могут остаться? – Могут. Вот император Траян остался у нас. – Как же так? Разве приговор не окончательный? Разве из ада можно перейти в рай? – Это зависит от того, что ты вкладываешь в слово.

Внимание

Я боли не боюсь, сами знаете! – Тогда в чем же дело? – Вы, что, полный идиот? Как же я покажусь в таком виде? – А что? – Я бы вообще не поехала, если б знала, что вы все так одеты. – Друг мой, я совсем не одет. – Я не о том. Ах, уйдите вы! – Почему вы не хотите мне объяснить?? – Что вам объяснять, если сами не поняли? Вы тут… ну, непрозрачные… А сквозь меня всё видно.

– Да мы тоже были вроде вас, когда прибыли! Это пройдет. – Они меня увидят! – Ну и что? – Я лучше умру!

– Вы и так умерли, куда ж еще! Дама не то фыркнула, не то всхлипнула. – Лучше б не родиться… – снова запричитала она. – Ох, зачем мы приходим на свет? – Чтобы обрести радость, – ответил Дух. – Попытайтесь, начните. – Да сказано вам, они меня увидят! – Через час вам будет все равно. Через десять часов вы над этим посмеетесь. Помните, на земле бывало – чай горячий, просто палец обваришь, а пить его можно? Так и стыд.

А плотнеть мы начинаем только тогда, когда стремимся к Самому Богу. – Был бы ты матерью, ты бы иначе заговорил. – То есть, если бы я был только матерью. Но этого не бывает. Ты стала матерью Майкла, потому что ты – дочь Божия. С Ним ты связана раньше и теснее. Памела, Он тоже любит тебя. Он тоже из-за тебя страдал. Он тоже долго ждал. – Если бы он меня любил, он бы меня пустил к моему сыну.

И вообще, если он меня любит, почему он забрал у меня Майкла? Я не хотела об этом говорить, но знаешь, некоторые вещи простить нелегко. – Ему пришлось, Памела. Отчасти – ради Майкла… – Кто-кто, а я для Майкла всё делала! Я ему жизнь отдавала… – Люди не могут долго давать друг другу счастье.

А потом – Он и ради тебя это сделал. Он хотел, чтобы твоя животная, инстинктивная любовь преобразилась, и ты полюбила Майкла, как Он его любит. Нельзя правильно любить человека, пока не любишь Бога.

Элинор, условились, я ей сто раз сказала: «На углу Большой Клоачной», я ведь ее знаю, никак не вдолбишь, а перед домом этой мерзавки… ну, Марджори Бэнкс… я стоять не намерена… она со мной так обошлась… ужас… я дождаться не могла, когда тебе расскажу… ты-то поймешь, что я была права… я попыталась с ней вместе жить, мы туда вместе прибыли… всё обговорила, она стряпает, а я веду дом… казалось бы, тут уж можно отдохнуть… но с ней что-то случилось, она абсолютно, совершенно ни с кем не считается… в общем, я сказала: «Вы все свое отжили, а мне сюда попадать рано…». Ах, ты ведь не знаешь, я забыла… меня убили, буквально зарезали… да-да… Он не хирург, а коновал… мне бы еще жить и жить… а в этой чудовищной больнице меня заморили голодом, и никого там не дозовешься… а я… Призрачная дама отошла так далеко, что больше я ничего не услышал; терпеливая спутница ушла вместе с ней.

Расторжение брака — клайв стейплз льюис

Говорят, если останешься, привыкнешь… уплотнишься, что ли… – Знаем, знаем, – сказал Призрак. – Не верьте. Мне всю жизнь это твердили. Когда я был маленький, они обещали: будешь хорошим, будешь счастлив. Когда пошел в школу, они обещали: зубри латынь, потом легче станет. Когда я женился, какой-то кретин пообещал мне, что это поначалу тяжело, а терпение и труд всё перетрут. Вот и здесь то же самое, только я им не дурак!… – Кому это «им»! Тут вроде бы не то, что там, при жизни… – И чему вы только верите! Нового начальства не бывает. Всё одна банда. Я-то помню, как ангел-мамочка придет и всё из тебя вытянет, а потом как-то узнает злодей-отец.

Вы что, не знаете? Они все в сговоре – и евреи, и Ватикан, и диктаторы, и демократы. Что тут, что в городе – начальство одно. Сидят себе, над нами смеются.

Она что-нибудь, да хочет сохранить ценой гибели, что-нибудь, да ценит больше радости, то есть больше правды. Вспомни: испорченный ребенок скорее останется без обеда, чем попросит прощения.

У детей это зовется капризами. У взрослых этому есть сотни имен – гнев Ахилла, горечь Кориолана, достоинство, уважение к себе. – Значит, никто не погиб из-за низких грехов? Скажем, из-за похоти? – Нет, бывает… Человек чувственный гонится поначалу за ничтожным и всё же реальным наслаждением. Его грех – самый простительный. Но время идет, наслаждается он всё меньше, стремится к этому всё больше.

Он знает, что надеяться не на что, и всё-таки жертвует покоем и радостью, чтобы кормит ненасытную похоть. Понимаешь, он вцепился в нее мертвой хваткой. Учитель помолчал немного, потом опять заговорил.

– Ты увидишь, что они выбирали по-всякому. На земле и представить себе нельзя, что тут встречается.

Льюис после развода краткое содержание

Как я над ним билась, чтобы его перетащить в просторный дом! И ничего, ни капли радости! Другой бы спасибо сказал, когда его встречают на пороге и говорят: «Вот что, Боб. Обедать нам некогда. Надо идти смотреть дом. За час управимся!» А он! Истинное мученье… К этому времени твой драгоценный Роберт ничем не интересовался, кроме еды. Ну, потащила я его в новый дом. Да, да, сама знаю! Он был для нас великоват, не совсем по средствам. Но я завела приемы! Нет, уж увольте, его друзей я не звала.

Я звала нужных людей, для него же и нужных. Тут уж, всякому ясно, приходится быть элегантной. Казалось бы, чего ему еще? Но с ним просто сил не было, никаких сил! Постарел, молчит, ворчит… Скажи: зачем он сутулился? Я ему вечно твердила: распрямись! А с гостями? Всё я, всё я одна.

Я ему сотни раз говорила, что он изменился к худшему.
А я тебя люблю и не страдаю. Ты это скоро поймешь. – Любишь! – завопил Актер. – Разве ты понимаешь это слово? – Конечно, понимаю, – сказала Прекрасная Дама. – Как мне не понимать, когда я живу в любви? Только теперь я и люблю тебя по-настоящему. – Ты хочешь сказать, – грозно спросил Актер, – что тогда ты меня не любила? – Я тебя неправильно любила, – сказала она. – Прости меня, пожалуйста. Там, на земле, мы не столько любили, сколько хотели любви.

Я любила тебя ради себя, ты был мне нужен. – Значит, – спросил Актер, – теперь я тебе не нужен? – Конечно, нет! – сказала она и улыбнулась так, что я удивился, почему Призраки не пляшут от радости. – У меня есть всё. Я полна , а не пуста. Я сильна, а не слаба. Посмотри сам! Теперь мы не нужны друг другу, и сможем любить по-настоящему.

– Я ей не нужен!.. – говорил Актер неизвестно кому. – Не нужен!..

Если душа покидает серый город, значит, он для нее был не адом, а чистилищем. Да и здесь, где мы сидим, еще не рай – не самый рай, понимаешь? Это, скорее, преддверие жизни; но для тех, кто остается, это уже рай.

А серый город – преддверие смерти; но для тех, кто не ушел оттуда, это ад, и ничто другое. Видимо, он понял, что я озадачен, и заговорил снова: – Сынок, тебе сейчас не понять вечности.

Давай сравним это с земной жизнью, там ведь то же самое. Когда добро и зло созреют, они обретают обратимую силу.

Не только этот город, но и вся жизнь – ад для погибших. Люди на земле этого не понимают. Они говорят о временном страдании: «этого ничто не изгладит», и не знают, что блаженство окрасит и преобразит всё прошлое.

Они говорят о греховной усладе: «я согласен на любую цену», и не ведают, что погибель обращает в боль усладу греха. И то, и это начинается в земной жизни.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *