Хранитель древностей домбровский

Хранитель древностей домбровский

ХРАНИТЕЛЬ ДРЕВНОСТЕЙ. Уже предчувствуя свою судьбу, Георгий Николаевич Зыбин, тридцатилетний историк, сотрудник краеведческого музея в Алма-Ате, уговаривал себя жить «правильно» : «тихо-тихо, незаметно-незаметно, никого не толкнуть, не задеть — я хранитель древностей, и только! » Что может помешать его спокойной работе и жизни? Директор музея, бывший военный, относится к нему с уважением и почти отеческой заботливостью. Рядом — верный друг и собутыльник, старый мудрый Дед, работающий в музее плотником. Рядом — красавица Клара, умница и прелесть, тайно влюбленная в него. Появился в музее молодой ученый Корнилов, высланный из Москвы, человек для Зыбина из породы «своих» —и по судьбе, и по образованию. Да и сам характер его работы — изучение музейных экспонатов, должен вроде оградить Зыбина от того непонятного и страшного, чем напоен сам воздух лета 1937 г. Нужно только — «тихо-тихо» . У Зыбина — не получается. Сначала приходит старик Родионов, археолог-неофит и бывший партизан, со своими «открытиями» и требует начать раскопки древней столицы в том месте, которое укажет он. Зыбин знает, что сопротивляться силе агрессивного невежества «широких масс» , вторгающихся в науку, по нынешним временам бессмысленно и опасно. Знает, но сопротивляется, сколько может. В самом музее постоянно происходят стычки с безграмотной, но идейно подкованной массовичкой Зоей Михайловной, пытающейся «подправить» работу Зыбина. Сотрудничество с газетой, куда Зыбин пишет, как ему кажется, абсолютно нейтральные заметки о культуре, ну, например, о редкостях, хранящихся в республиканской библиотеке, но так и не удостоившихся внимания научных работников библиотеки, сотрудничество это заканчивается выяснением отношений с ученым-секретарем библиотеки Дюповой. Зыбин не отразил работы библиотекарей по обслуживанию широких масс трудящихся и учащихся, заявляетона, культура — это то, что может и должно обслуживать потребности широких масс, а не кучки высоколобых спецов. Наскоки эти не так уж и безобидны — к услугам жалобщиков всегда готовые выслушать их «родные органы» .

Зыбина предупреждает доброжелательный директор: «Не партизань, будь повежливее» , и Дед просит уняться. Зыбин и рад бы уняться, да не может наблюдать со стороны, как раздутая невежественными, падкими на сенсацию журналистами газетная шумиха вокруг исполинского удава, якобы обитающего в колхозе «Горный гигант» , грозит поломатьжизнь бригадиру Потапову, единственному, кто видел змею. А в колхоз уже зачастили вежливые и внимательные «юристы на отдыхе» — кружат вокруг Потапова, присматриваются к музейным работникам, приехавшим на раскопки. «Случайно» встреченная на ночной дороге машина отвозит Зыбина к «юристам» , где ему дружески объясняют, что Потапов — агент немецкой разведки, а история со змеем — «хитро задуманная диверсия» . Но в ту же ночь, встретившись со скрывающимся Потаповым, Зыбин не только не пытается «обезвредить врага» , а делает все, чтобы помочь ему, — отчаявшийся бригадир смог найти и убить «исполинского удава» , оказавшегося на поверку пусть и очень большим, но все же обыкновенным полозом. Мешок с убитой змеей, последнюю надежду бригадира на спасение, они вместе доставляют в город, в музей. Тем и кончается история. Но Зыбин чувствует, что это только отсрочка.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Впервые я увидел этот необычайный город, столь непохожий ни на один из городов в мире, в 1933 году и помню, как он меня тогда удивил.

Выезжал я из Москвы в ростепель, в хмурую и теплую погодку. То и дело моросил дождичек, и только-только начали набухать за заборами, на мокрых бульварах и в бутылках на подоконниках бурые податливые почки. Провожали меня с красными прутиками расцветшей вербы, потешными желтыми и белыми цветами ее, похожими на комочки пуха. Больше ничего не цвело. А здесь я сразу очутился среди южного лета. Цвело все, даже то, чему вообще цвести не положено — развалившиеся заплоты (трава била прямо из них), стены домов, крыши, лужи под желтой ряской, тротуары и мостовые.

Час стоял ранний, дорога предстояла дальняя. От станции до города меня довезли, а по городу надо было идти пешком. Но Алма-Ата спала, спросить дорогу было не у кого, и я двинулся наугад. Просто потому пошел, что лучше все-таки идти, чем стоять. Шел, шел, шел — прошел километра три и понял, что кружу на одном месте. Главное — не за что зацепиться глазом, все одинаково: глинобитные заборы, за ними аккуратные мазанки, редко белые, все больше синие и зеленые (потом я узнал, что здесь в белила хозяйки добавляют купорос); крепкие сибирские избы из кругляка, не закрытые, а прямо-таки забитые деревянными ставнями с черными болтами, кое-где рабочие бараки и желтые двухэтажные здания железнодорожного типа — с лестницами, балконами, застекленными террасами (только закончен Турксиб). И все это одинаково захлестнуто, погружено до крыш в сады. Сады везде. Один сад рос даже на мостовой: клумбы, газон, небольшой бетонный фонтанчик. Желтые тюльпаны, красные и сизые маки и тот необыкновенный цветок с черными глянцевитыми листьями, не то багровый, не то красно-фиолетовый, который алмаатинцы приносят из-под ледников и зовут ласково и почтительно по имени и отчеству — Марья Коревна (марьин корень, очевидно).

В другом месте, тоже прямо на мостовой, мне повстречалась рощица белых акаций. Просто повернул я за угол — и вдруг выбежала навстречу целая семья высоких, тонких, гибко изогнутых деревьев. «Восточные танцовщицы», — подумал я. И они в самом деле всем — лакированными багровыми иглами, перламутровыми сережками (точь-в-точь морские ракушки), кистями белых цветов (точь-в-точь свадебные покрывала), этой необычайной гибкостью напоминали танцующих девушек. От деревьев исходил сладкий, пряный запах, и он был так тяжел, что не плыл, а стоял в воздухе. Солнце еще не встало, а под акациями уже трубили шмели и кружили большие белые бабочки.

Здесь я увидел, что зелень в этом городе расположена террасами, первый этаж — вот эти акации. Над акациями фруктовые сады, над садами тополя, а над тополями уже только горы да горные леса на них. Вот сады-то меня и путали больше всего: поди-ка разберись, где ты находишься, если весь город один сплошной сад, — сад яблоневый, сад урючный, сад вишневый, сад миндальный — цветы розовые, цветы белые, цветы кремовые.

А над садами тополя. Потом я узнал — они и есть в городе самое главное. Без них ни рассказать об Алма-Ате, ни подумать о ней невозможно.

Они присутствовали при рождении города. Еще ни улиц, ни домов не было, а они уже были.

Весь город, дом за домом, квартал за кварталом, обсажен тополями. Нет такого окна в городе, высунувшись из которого ты не увидел бы прямо перед собой белый блестящий или черный морщинистый ствол. От Алма-Аты до Ташкента проходит большая дорога — день и ночь по ней мчатся грузовики. Но называется она не улица, не шоссе, не дорога, а просто — аллея. «Ташкентская аллея», — говорят алмаатинцы. И в самом деле, огромный сотнекилометровый тракт — всего-навсего только одна большая тополевая аллея.

Алма-атинский тополь — замечательное дерево. Он высок, прям и всегда почти совершенно неподвижен. Когда налетает буран, другие деревья, гудя, гнутся в дугу, а он едва-едва помахивает вершиной. Не дерево, а колоссальная триумфальная колонна на площади (не забудьте, каждому из этих великанов по доброй сотне лет). Но нет дерева более живого и говорливого, чем тополь. От самых корней до вершин он полон живой мелкой листвой, шумит, пульсирует, переливается серебром и чернью.

А над тополями уже горы.

Отроги Тянь-Шаньского хребта. «Кажется, что два мощных сизых крыла распахнулись над городом — держат его в воздухе и не дают упасть. Но в то далекое утро сизыми эти крылья казались мне только снизу — там, где залегали дремучие горные боры, — вершины же их были нежно-розовыми. Кто был на Каспии, тот знает: вот так на заре горят чайки, когда они пролетают над водой.

Я стоял, смотрел на горы, на тополя, на белые акации под ними и думал: куда же идти, ведь здесь никогда не найдешь дорогу. Встало солнце, и хотя люди еще спали за замками, ставнями, болтами и решетками — город уже проснулся. С час как бойко шла перекличка петухов. Горланили — один бойчее другого — все дворы города. Не смолкая, чирикал и заливался вишенник. С сухим электрическим треском вспархивала розовая и синяя саранча. Заливались где-то на задах лягушки. Потом я узнал: в городе зверья не меньше, чем людей. В городском парке по вечерам ухает филин. По улицам, как только смеркнется, носятся летучие мыши, иволги кричат и поют на автобусной остановке в центре. На тесовые крыши предместий (их тут зовут по-старому — «станицы») садятся фазаны. Сидит такой красно-желтый красавец и тревожно озирается по сторонам: залетел с прилавка (так здесь называются травянистые холмы) и сам не поймет зачем. Дикие козочки забегают осенью и ягнятся в окраинных садах. Словом, нигде в мире, сказал мне один зоолог, дикая природа не подходит так близко к большому городу, как в Алма-Ате.

Уже предчувствуя свою судьбу, Георгий Николаевич Зыбин, тридцатилетний историк, сотрудник краеведческого музея в Алма-Ате, уговаривал себя жить «правильно»: «тихо-тихо, незаметно-незаметно, никого не толкнуть, не задеть — я хранитель древностей, и только!» Что может помешать его спокойной работе и жизни? Директор музея, бывший военный, относится к нему с уважением и почти отеческой заботливостью. Рядом — верный друг и собутыльник, старый мудрый Дед, работающий в музее плотником. Рядом — красавица Клара, умница и прелесть, тайно влюблённая в него. Появился в музее молодой учёный Корнилов, высланный из Москвы, человек для Зыбина из породы «своих» — и по судьбе, и по образованию. Да и сам характер его работы — изучение музейных экспонатов, должен вроде оградить Зыбина от того непонятного и страшного, чем напоен сам воздух лета 1937 г. Нужно только — «тихо-тихо». У Зыбина — не получается. Сначала приходит старик Родионов, археолог-неофит и бывший партизан, со своими «открытиями» и требует начать раскопки древней столицы в том месте, которое укажет он. Зыбин знает, что сопротивляться силе агрессивного невежества «широких масс», вторгающихся в науку, по нынешним временам бессмысленно и опасно. Знает, но сопротивляется, сколько может. В самом музее постоянно происходят стычки с безграмотной, но идейно подкованной массовичкой Зоей Михайловной, пытающейся «подправить» работу Зыбина. Сотрудничество с газетой, куда Зыбин пишет, как ему кажется, абсолютно нейтральные заметки о культуре, ну, например, о редкостях, хранящихся в республиканской библиотеке, но так и не удостоившихся внимания научных работников библиотеки, — сотрудничество это заканчивается выяснением отношений с учёным-секретарём библиотеки Дюповой. Зыбин не отразил работы библиотекарей по обслуживанию широких масс трудящихся и учащихся, заявляет она, культура — это то, что может и должно обслуживать потребности широких масс, а не кучки высоколобых спецов. Наскоки эти не так уж и безобидны — к услугам жалобщиков всегда готовые выслушать их «родные органы». Зыбина предупреждает доброжелательный директор: «Не партизань, будь повежливее», и Дед просит уняться. Зыбин и рад бы уняться, да не может. Не может он наблюдать со стороны, как раздутая невежественными, падкими на сенсацию журналистами газетная шумиха вокруг исполинского удава, якобы обитающего в колхозе «Горный гигант», грозит поломать жизнь бригадиру Потапову, единственному, кто видел змею. А в колхоз уже зачастили вежливые и внимательные «юристы на отдыхе» — кружат вокруг Потапова, присматриваются к музейным работникам, приехавшим на раскопки. «Случайно» встреченная на ночной дороге машина отвозит Зыбина к «юристам», где ему дружески объясняют, что Потапов — агент немецкой разведки, а история со змеем — «хитро задуманная диверсия». Но в ту же ночь, встретившись со скрывающимся Потаповым, Зыбин не только не пытается «обезвредить врага», а делает все, чтобы помочь ему, — отчаявшийся бригадир смог найти и убить «исполинского удава», оказавшегося на поверку пусть и очень большим, но все же обыкновенным полозом. Мешок с убитой змеёй, последнюю надежду бригадира на спасение, они вместе доставляют в город, в музей. Тем и кончается история.

Но Зыбин чувствует, что это только отсрочка. Он долго пытался не видеть, не понимать логики происходящего вокруг — глухих арестов, показательных процессов, нагнетаемой сверху истерии «бдительности» и «борьбы с благодушием». Зыбину, воспитанному на гуманистической культуре, с которой европейский мир вошёл в XX столетие, непросто поверить в тотальное одичание людей. В лёгкость, с которой завоёвываются души людей последышами Великого Инквизитора. В ночных полубредовых снах Зыбин беседует со Сталиным: «А вдруг вы правы, мир уцелеет и процветёт. Тогда, значит, разум, совесть, добро, гуманность — все, что выковывалось тысячелетиями и считалось целью существования человечества, ровно ничего не стоит. Чтобы спасти мир, нужно железо и огнемёты, каменные подвалы и в них люди с браунингами… А я, и подобные мне, должны будем припасть к вашим сапогам, как к иконе». В подобной ситуации проблема выбора для Зыбина — уже не вопрос личного мужества. Он — часть той культуры, той цивилизации, которой грозит уничтожение, и отказ от сопротивления означает для Зыбина согласие с ненужностью этой культуры, с тем, что вся она, и сам он, — «факультет ненужных вещей». …Незнакомые рабочие приносят в музей находку — горсть золотых бляшек, часть найденного ими клада, убедившись, что найденное ими действительно археологическое золото, рабочие бесследно исчезают. Клад для музея потерян. О случившемся сообщают в НКВД. Но Зыбин, не надеясь на помощь органов, сам отправляется в степь на поиски клада. И здесь, в степи, свершается то, чего он уже давно ждёт — Зыбина арестовывают. Ему предъявлено обвинение в антисоветской пропаганде, хищении ценностей и попытке бежать за границу. Дело ведут начальник отдела Нейман, опытный следователь, интеллектуал, служащий идеям сталинской законности не на страх, а на совесть, и ражий детина, специалист по «выбиванию показаний» Хрипушин. Доказательствами вины следователи не располагают, доказательства они рассчитывают получить от Зыбина. Сосед по камере, заключённый со стажем Буддо, делится с Зыбиным лагерной мудростью: поскольку отсюда уже все равно не выйти, разумнее признаться во всем, что потребуют, — тогда и следствие пройдёт легче, и срок окажется меньше. Но как раз это и невозможно для Зыбина, это значило бы его личное признание права на законность подобной системы судопроизводства. Зыбин решает бороться. И первым, кто, как ни странно, помог ему утвердиться в этом, оказывается Хрипушин, — наливаясь профессиональной злобой, он начинает кричать на Зыбина, рассчитывая сломить арестанта, и Зыбин ощущает необходимый ему прилив ответной ярости и силы — порог страха он переступил. К Зыбину применяется метод «конвейера» — его сутками допрашивают непрерывно сменяющиеся следователи. Зыбин держится твёрдо, но он не знает, что его арест — это только часть большого плана, задуманного Нейманом. Он намерен добыть материал для грандиозного — по образцу московских — показательного процесса по делу массового вредительства в сфере культуры. Одного Зыбина для такого процесса, конечно, мало. Приглашение явиться в НКВД получает Корнилов. Но с ним говорят иначе — сначала расспрашивают о Зыбине, но потом объясняют, что главная их просьба: помочь органам закрыть дело на другого сотрудника музея бывшего священника Андрея Эрнестовича Куторгу. В НКВД лежит донос на него, но старик, кажется, безобидный, жалко его, — доверительно делятся с Корниловым следователи. «Если вы готовы поручиться за него, сделайте это. Только сделайте доказательно и официально, в письменных донесениях». Корнилов, живущий в Алма-Ате на положении ссыльного и последнее время каждый день ожидавший собственного ареста, очень ценит властную вежливость следователей. Да и в просьбе их как бы нет ничего зазорного. Корнилов берётся выполнить поручение. Разговоры, которые он проводит с бывшим священником, посвящены в основном истории суда и казни Христа, а также теме предательства учениками своего Учителя. И Корнилов с чистой совестью пишет отчёты о встречах, в которых характеризует отца Андрея вполне лояльным гражданином. Донесения его принимаются с благодарностью, но в его последнее, как надеется Корнилов, посещение НКВД он приглашён к полковнику Гуляеву. Тональность разговора с ним резко меняется — полковник грозно уличает Корнилова в попытках обмануть следствие. Он показывает письменные отчёты о тех же беседах, написанные Куторгой, — бывший священник выполнял аналогичное задание. В доносах Корнилов обвиняется в ведении антисоветских разговоров. Корнилов раздавлен. Его просят выйти в коридор немного подождать и «забывают» про него чуть ли не на сутки. А потом его, полуживого от усталости и страха, уводит к себе Хрипушин, отпаивает чаем, стыдит, сообщает, что на этот раз его прощают, но рассчитывают на его честность в их дальнейшей совместной работе, подбирает Корнилову агентурную кличку Овод и ещё раз предупреждает: «Будешь финтить, знаешь куда тебя зашлют?» — «Знаю», — отвечает уже ничему не сопротивляющийся Корнилов.

А в застопорившееся следствие по делу Зыбина вовлекаются новые люди. После того как Зыбин потребовал сменить ему следователя и объявил голодовку, его содержат в карцере, его навещает прокурор Мячин и неожиданно легко соглашается со всеми требованиями. Мячин — враг Неймана. Идея громкого показательного процесса кажется ему бредом. А тут обнаруживается ещё одно обстоятельство, которое прокурор при случае сможет использовать против Неймана. К полковнику Гуляеву на приём просится давняя и близкая знакомая Зыбина, Полина Потоцкая. Разговор с нею идёт в присутствии Неймана и прокурора. И Полина как бы между прочим сообщает, что есть ещё один человек, с которым Зыбин когда-то вёл доверительные разговоры, — Роман Львович Штерн. Нейман потрясён — введение в это дело такой крупной фигуры, как начальник следственного отдела Прокуратуры СССР, известный писатель, а самое главное — брат Неймана, все осложняет. Более того, в деле Зыбина обнаруживается возможность личных мотивов — Штерн и Зыбин ухаживали когда-то за Полиной, и она предпочла Зыбина. Ситуация становится опасной для Неймана. Ибо не все так прочно и стабильно в жизни, казалось бы, всесильных энкавэдэшников — все чаще их ведомство сотрясается некими внутренними толчками, — внезапно исчезают самые надёжные и проверенные люди. Куда исчезают, для Неймана и коллег — не секрет, каждый из них подсознательно ждёт своей очереди. К тому ж умного Неймана мучает и другой страх, отпечатавший в его глазах выражение «зажатого ужаса», — страх перед самой сутью его работы. Он уже не может оправдываться словами о высшей целесообразности, знакомясь, например, с рационализаторским предложением коллег о рациональном использовании в их хозяйстве тел заключённых, в частности, использовании крови умерших или казнённых арестантов. И чтобы поправить своё, грозящее пошатнуться положение в НКВД, и для того, чтобы обрести внутреннее спокойствие, нужны результаты по делу Зыбина. Нейман решает заменить дуболома Хрипушина своей племянницей Тамарой Долидзе, только начинающей, но умной, образованной, рвущейся к работе следовательницей; к тому же она хороша, что может обезоружить подследственного.

Зыбин действительно потрясён явлением молодой прекрасной женщины. Но результат оказывается противоположным. Зыбин вдруг чувствует сострадание к этой несчастной дурочке, поменявшей театр на романтику тайной работы распорядителя человеческих жизней. Без труда разрушив заготовленную новым следователем схему обвинения, Зыбин обращается к ней, как к человеку, совершающему трагическую и непоправимую в жизни ошибку. И девушка растеряна, возразить ей нечем. Разговор их прерывается на полуслове — уже давно чувствующий себя больным, Зыбин теряет сознание прямо в кабинете следователя. Его переводят в больницу. Следствие снова останавливается. Пытаясь помочь племяннице исправить промахи, Нейман решает самостоятельно добыть неопровержимые улики против Зыбина и повторяет маршрут Зыбина по степи. Во время путешествия его настигает известие о смене руководства в управлении НКВД, об арестах следователей и о том, что он срочно вызывается в управление. Это конец, понимает Нейман. Последние часы на свободе он решает провести у случайно встреченной знакомой буфетчицы и обнаруживает у неё то самое археологическое золото, в хищении которого обвиняется Зыбин. Изъяв золото и арестовав кладоискателей, Нейман возвращается в город. А через несколько дней Зыбину в присутствии полковника и прокурора показывают найденное золото и объявляют, что дело его закрыто. Зыбин свободен. И пусть освобождение это происходит, благодаря счастливому стечению обстоятельств, Зыбин чувствует себя победителем — он смог выстоять.

Первым, кого встретил Зыбин, выйдя из здания управления НКВД, оказывается Нейман. Он специально поджидал Зыбина. «Это зачем же?» — спрашивает Зыбин. «Да я сам думаю, зачем?.. С освобождением поздравить. Если нужно, домой свести, в лавочку сбегать».

Зыбина поражает лицо Неймана, его глаза — по-человечески простые и печальные. Ушло из них выражение того скрытого ужаса, который Зыбин приметил месяц назад. А в парке, куда Зыбин и Нейман отправляются выпить за освобождение, к ним присоединился Корнилов. Они располагаются на скамейке, прямо напротив художника, который, заметив выразительный силуэт Зыбина, попросил его посидеть немного и начал быстро зарисовывать фигуры. Так на квадратном кусочке картона и остались эти трое: выгнанный следователь, пьяный осведомитель по кличке Овод и тот, третий, без которого эти двое существовать не могли.

Краткое содержание Хранитель древностей Домбровский

Описанные в книге события случились в городе Алма-Ате в неспокойные 1930 годы.

Главный персонаж Зыбин Григорий Николаевич работает хранителем древностей в музее краеведчества. Живет Григорий незаметно и тихо, у него есть хороший друг Дед, который работает музейным плотником. Есть девушка Клара, ей тайно нравится Григорий.

В музее появляется ученый Корнилов из Москвы, который по образованности и жизненному укладу близок Григорию. Все идет хорошо, тихо и мирно.

Тут появляется археолог Родионов, в войну он был партизаном, и указывает произвести раскопки в городе именно там, где он покажет. Зыбин понимает, что спорить с невежеством и агрессией бесполезно и чревато нехорошими последствиями. У него часто случаются ссоры с идейной и неграмотной Зоей Михайловной. Она постоянно пытается исправить работу Зыбина.

Григорий Николаевич сотрудничает с газетой и иногда пишет статьи. Написанный им рассказ о культурных редкостях, которые хранятся в городской библиотеке, но не удостаиваются внимания сотрудников этой библиотеки, приводит к сильному конфликту. Он заканчивается для Зыбина громкими разборками отношений с научным секретарем библиотеки Дюповой. Выяснения доходят до директора музея, он просит Зыбина быть более вежливым и не партизанить. Дед также просит его успокоиться. Но Зыбин не останавливается. Его возмущает раздутая невежественными журналистами суета вокруг исполинского удава, которого видел бригадир Потапов в колхозе «Горный гигант».

После этой новости, в колхоз и на раскопки съезжаются «юристы». При встрече, они «дружелюбно» рассказывают Зыбину, что Потапов разведчик, подосланный немцами в колхоз для диверсий, а змея лишь прикрытие. Зыбин вместо того, чтобы сдать Потапова властям, помогает ему в поисках змеи. Оказывается, что это самый обычный большой полоз. Убитую змею, доказательство невиновности честного Потапова, искатели привозят в краеведческий музей. Так заканчиваются события, произошедшие с музейным хранителем.

Роман учит следовать своим идеал и быть стойким и мужественным человеком в трудных ситуациях.

Можете использовать этот текст для читательского дневника

>Домбровский — Хранитель древностей. Картинка к рассказу

Сейчас читают

  • Краткое содержание Пиранделло Черепаха

    Друг мистера Мишкоу преподнес в подарок ему черепаху, которая приносит счастье. Мишкоу принёс животное домой и положил на ковёр. Пришли его дети. Они не были рады подарку. Сын и дочь Мишкоу были похожи на свою мать.

  • Краткое содержание Потомок Джима Абрамова

    Произведение представляет собой небольшой рассказ, повествующий о духовной и нравственной внутренней борьбы человека, казавшегося в непростых условиях военной блокады.

  • Краткое содержание Янссон Волшебная зима

    В повести Туве Янссона повествуется о Мумми-тролле, который проснулся в посередине зимы.

    Остальная семья в это время спала: Мумми-мама, Мумми-папа и фрекен Снорк. В самом начале Мумми-тролль был очень разочарован

  • Краткое содержание Горький Мой спутник

    Как-то в одесской гавани я встретил странного человека. Вид его был редкого здесь восточного типа, одежда светлой, чистой и модной. Присутствие в гавани неспешно прогуливающегося господина

  • Краткое содержание Бажов Синюшкин колодец

    Жил на приисках парень. Звали его Ильёй. Никого у него не было, одна бабка Лукерья. Всё, что досталось Илье в наследство от родителей, это сильные руки, весёлый нрав и справедливый характер.

Трагедия поколения (по романам Ю.О. Домбровского «Хранитель древностей» и «Факультет ненужных вещей»)

Появление художественной литературы о трагической судьбе человека в тоталитарном государстве развеяло миф о счастливом, светлом коммунистическом будущем. Не может быть счастливым время, которое строится на насилии, репрессиях, расправах с инакомыслящими. Произведения Ю. Домбровского, как и А. Солженицына, и В. Ша- ламова, представляли огромную ценность потому, что писали их очевидцы, участники событий, жертвы государственного ГУЛАГа. Это писатели, которые прошли все круги лагерного ада, и, следовательно, можно говорить об особом «лагерном» поколении, среди которых Ю. Домбровский — один из самых значительных прозаиков.
Ему повезло: его не убили, как большинство людей со сходной судьбой, он сберег свое человеческое «я», не запятнав его ни унижением, ни предательством. Один из знавших Домбровского в лагере, вспоминал, что писатель не позволял начальству «тыкать», замечая при этом: «по-английски на «ты» обращаются только к Богу и пишут в стихах… Две области, вам особенно неизвестные».
В творчестве Ю. Домбровского есть подлинная страшная правда эпохи. Но безысходности в нем нет. Писатель однажды заметил: «Мой герой — простой, как будто совершенно бессильный человек, — не боится вступать в единоборство с могучими силами зла. Он исполнен светлого упования на свои силы, потому что он борется во имя добра и твердо знает, что оно непобедимо».
Романы «Хранитель древностей» и «Факультет ненужных вещей» связаны одним главным героем — Георгием Николаевичем Зыбиным. Юрист по образованию, историк, археолог по профессии, философ по складу ума, он предстает как истинный интеллигент, хранитель нравственных ценностей. Герой Домбровского — человек редчайшей породы. Он не может быть участником всеобщего поклонения, и поэтому шансов выжить у него почти нет. Но самое страшное для Зыбина — потерять душу раньше смерти. Заглушая «мелкого нашептывающего подленького бесенка», он говорит себе: помни, твое единственное спасение — всегда, при любых обстоятельствах, вопреки издевательствам, шантажу, побоям, многодневным допросам, остаться человеком.
Действие романа «Хранитель древностей» разворачивается в Казахстане в зловещем 1937 году. Молодой специалист приезжает из Москвы работать в город Верный, который, по словам первого встреченного им человека, старика-сторожа, построил знаменитый архитектор Зенков. Описывая достопримечательности города, писатель стремится донести до нас, читателей, ощущение преемственности жизни и культуры, вписать историю хранителя древностей Зыбина в культурную историю города и страны. Как писала критика 60-х годов, «Зыбин удивил своих современников образованностью, начитанностью, редкой интеллигентностью». Это о нем говорили, что он «представляет собой культуру, мысль, память, дух России». То, что такой человек оказался в камере и в карцере, не было необычным. Удивительно другое — его не сумели сломить.

Он не просто выжил, а сохранил свою личность даже тогда, когда для большинства его современников это было невозможно. Ставший сильнее своих палачей, он дает отпор своему мучителю Набивая трубку табаком «Герцеговина флор», следователь Нейман вне себя от ярости едва дочитывает «объяснение зека»: «Еще очень прошу прислать библиотекаря: целый месяц в камере лежат «Как закалялась сталь» и «Княжна Джаваха» Л. Чарской, а я эти труды успел проштудировать еще до тюрьмы».
Название романа «Факультет ненужных вещей» вполне оправдано содержанием: следова- тельница заявляет Зыбину, что юридический факультет, который он окончил, — это в эпоху торжества социалистической целесообразности лишь факультет ненужных вещей, которыми объявлялись закон и человечность. Но у героя Домбровского редкое жизненное предназначение: он не просто историк, он хранитель. И должен остаться им или погибнуть.
В годы, когда случилась эта «невеселая история», как рассказывает очевидец, пышно расцвели многочисленные парки культуры, яркими огнями вспыхивали фейерверки. И никогда «в стране столько не танцевали и не пели… И никогда витрины не были так прекрасны, цены так тверды, а заработки так легки».
Беззаботным, счастливым людям дали легкий хлеб, дали веселые песни. Взамен потребовали верность и безмыслие. В противном случае, как сказал пролетарский писатель Максим Горький: «Если враг не сдается — его уничтожают». Для тех, кто не сдался, изобрели следствие. Людей набивали в камеру так, что иным не суждено было дождаться легкой смерти от пули: они умирали стоя, их трупы тоже стояли. «И все они не ведали, как и зачем живут, что и зачем творят…»
Со страхом беря в руки газеты, Зыбин читает об арестах и процессах. Он не может понять, почему подсудимые так говорливы, почему они «такой дружной и веселой толпой идут на верную смерть». В тюрьме он это поймет. Но поймет он и другое — это не его путь.
Однако герою Домбровского повезло. Мгновение сбоя машины государственного каннибализма — и Зыбин оказался на свободе. Надолго ли? Даже в самых безнадежных ситуациях был шанс спастись, но только у самых отчаянных, таких, как сокамерник Зыбина Каландарашвили, который написал письмо Сталину, напомнив Coco о его долге дореволюционной давности. Подобное смертному приговору обращение к вождю оборачивается спасением, свободой.
Один из героев «Факультета…» отец Андрей хранил удивительную вещицу — часть письменного прибора, которая представляла собой бюст Дон Кихота. Для периода «ежовщины» этот Дон Кихот необычен: он смеялся, высовывая язык и дразня. Он торжествовал, «сатанински торжествовал над кем-то». Что же они, размышлял герой романа Корнилов, Дон Кихот, Ян Гус, Франциск Ассизский принесли в мир? «Вслед за ними, их добром идут убийства, сумасшествия. Одним словом, после мучеников всегда шли палачи». Возможен ли иной исторический путь? Герои «Факультета…» в данной им реальности видели лишь продолжение этого исторического ряда. В отличие от большинства современников, хранители знают, кто они, идущие вслед за мучениками… В их время даже мысли становились все более опасными. И эа них росла мера наказания: эпоха ВЧК — ссылка, ОГПУ- срок, НКВД — «…без права переписки».
Домбровский в своих романах сумел показать, дал нам почувствовать трагедию поколения эпохи сталинизма. Но, безусловно, ценность его книг в том, что в центре их стоит интеллигент, которого не сломила бездушная система, который отстоял свою независимость, честь и достоинство в кровавом 1937 году. Победа Зыбина символична. Домбровский утверждал этим веру в победу культуры и торжество гуманистических истин.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *