Гумилев слово стихотворение

Гумилев слово стихотворение

В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали Словом, Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами, звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя, Слово проплывало в вышине.
А для низкой жизни были числа, как домашний подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла умное число передает.
Патриарх седой, себе под руку покоривший и Добро и Зло,
Не решаясь обратиться к звуку, тростью на песке чертил число.
Но забыли мы, что осияно только Слово средь земных тревог.
И в Евангелии от Иоанна сказано, что это Слово — Бог.
Мы ему поставили пределом скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье опустелом, дурно пахнут мертвые слова.
Последнее четверостишие раскрывает суть процесса десакрализации: слова лишаются живительной связи с Божественным миром, находящимся за пределами «естества». Глубокая интуиция помогает поэту показать, что сакральное слово не только обладает божественным планом Бытия, но и имеет физическую мощь: способно остановить Солнце или разрушить Город. Именно это и демонстрируют библейские пророки…
Благодаря тому, что сакральное слово обладает чувством сопричастности с Божественным Целым, энергия всего Бытия, всего Космоса и дает ему такую неограниченную мощь… Как только десакрализация языка оборвала наши вертикальные связи по линии Земля-Небо, человек постепенно стал терять правильную ориентацию в пространстве, стал играть «роль», перестал «быть», а стал только «казаться». Слово постепенно становилось не сакральной сутью Жизни, а лишь духовной ( в позитивном и негативном смысле) маской бытия.
За этой маской стал прятаться Дьявол, привыкший укрываться за деталями, чтобы мы не понимали Целого. Блок был прав, когда утверждал: «Сотри случайные черты, и ты увидишь: «МИР ПРЕКРАСЕН!» Правда, при этом надо знать, что в этом мире от Дьявола, а что от Бога!
«Случайные черты» и есть обезбоженный логос, за которым скрыт Дьявол. Отказ от Целого, десакрализованное мышление толкает нас на сатанинскую дорожку. Стоит привести высказывание блаженного Августина: «Заблуждение, привязывающее нас к какой-либо части мира, само по себе безобразно!» /Августин «Об истинной религии», стр. 40/. Причем, это утверждение верно и с ударением в последнем слове на «а» и — на «о». По смыслу оно перекликается с уверенностью Ф.Достоевского: «Мир спасет Красота!» Энергетика Красоты мира является материальной основой его сакральности, а, следовательно, жизненной устойчивости.
Физическая беспомощность, овладевшая человечеством после потери сакрального смысла слов, не могла не беспокоить человека. Чтобы вернуть свою силу, он оперся на науку. Однако вне этики, вне сакрального смысла понятий, наука только и смогла, что завести человечество в тупик, обрекая его на тотальное загрязнение окружающей природной среды. Не мудрено, ведь духовная среда уже была к тому времени основательно загрязнена в эпоху Возрождения и Реформации.
Остатки потерянной мощи, былой физической силы изредка демонстрируют нам целители и гипнологи, которым еще удается лечить словом, а не лекарствами.

Человек был рожден не как раб, а как Сотворец и Соратник Бога. Именно поэтому он обладал такой сакральной мощью, опираясь на Божественный Логос и на свою способность творить по образу и подобию Господа.
Постепенно в ходе общей десакрализации Культуры духовная мощь человека заменялась силой цивилизационных практических технологий. Но они давали только иллюзию, маску могущества человеку… Это было типично сатанинское обольщение человека, ибо происходила при этом потеря связей с Целым.
Проиллюстрировать эту ситуацию можно на одном философском примере. «Задачей философии, как считал Маркс, является не объяснение, а переделка мира». Однако инструментом переделки является человек, вне преобразования которого нельзя благополучно переделать сам мир, ведь цель всегда содержит в себе средство. Именно на этом оселке была проверена практичность марксизма, которая не выдержала испытания временем.
Почему эта попытка переделать мир не удалась в России? Прежде всего, потому, что в отечественной культуре, начало которой было положено Кириллом и Мефодием, слишком сильной, благодаря церковно-славянскому языку, оказалась связь человека по линии Земля-Небо. Татаро-монгольское иго основательно повлияло на нашу культуру в плане ее десакрализации, (чего стоит только один «мат»!) но до конца демонизировать ее захватчикам не удалось! Пушкин отмечал «удивительную сметливость» татаро-монгол, не притеснявших духовенство.
Только сегодня мы наблюдаем завершение начавшихся тогда процессов. И в реальном быту и в языке СМИ происходит массовое вытеснение слов с высоким духовным смыслом. Слова в нашем языке постепенно «усредняются» тюремным жаргоном.
Это очень похоже на процесс вытеснения из рынка дешевых товаров одной и той же марки, которые с начала появления дорогих аналогичных товаров постепенно вытесняют с рынка всё дешевое.
Подрастающее поколение, которое раньше устанавливало связи между смыслом слов и внетекстовой действительностью в храмах /пример профессора В.К.Журавлева/, сегодня учится этому в криминальных условиях. В России очень сильна традиции: в определенном смысле вся наша жизнь в советское время была одним общим Гулагом.

Поэтому глобальной криминализации нашей жизни не избежать, поскольку большую силу ей дают процессы именно в сфере языка. Правда, они обладают и собственной способностью к самоизлечению, но в наших условиях вопрос может быть решен только «всем миром».
Вернемся, однако, к главной теме нашего сообщения: «слово и образ». Стих Н.С. Гумилева подтолкнул нас к размышлению о различии слов и цифр. Понимание этого различия позволяет установить и разницу между словом и образом. Кроме логического содержания понятий, которые достаточно легко верифицируются цифрами, внутренняя форма слов хранит еще и образное содержание, тяготеющее к Богу.
Оно не может быть выражено цифрой, которая хороша как мера, но образный строй слов передать не может, ибо не имеет соответствующей внутренней энергетики. Цифра измеряет энергию, но не несет ее, для этого необходим «образ Божий», хранящийся во внутренней форме слов. Конечно, там может быть скрыто и «сатанинское содержание»: слово — Слову рознь!
Характерным примером является бедность информационного словесного описания реальности и описания с помощью изобразительного образа или фотографии. Изображение таит в себе какое-то новое качество в сравнении с литературным описанием, сообщая детали, мимо которых проходит словесный образ.
Итак, внутренняя форма слов несет энергетическую вибрацию, а цифра служит в лучшем случае лишь для ее измерения. Отнюдь не случаен в культуре образ Космоса как звучащей гармонии, войти в резонанс с которой человеку дает возможность именно сакральный смысл слов, связанная с ним божественная музыка. Наиболее сохранился он и у «поэтического слова». Поэты всегда выполняли в культуре божественную миссию: «Поэт в России — больше, чем поэт!»
Когда Православие по каким-либо причинам не имело возможности эффективно влиять на духовную обстановку в стране, как например в послепетровской Руси, духовное влияние исходило из культуры. Об этом свидетельствует хотя бы стихотворение М.Лермонтова «Молитва»:
В минуту жизни трудную, теснится в сердце грусть,
Одну молитву чудную твержу я наизусть.
Есть сила благодатная в созвучьи слов живых
И дышит непонятная святая прелесть в них,
С души как бремя скатится, сомненье далеко, —
И верится, и плачется, и так легко, легко.
Конечно, на взгляд богословов, к этому стихотворению есть претензии, например, неоправданное использование слова «прелесть», весьма негативного с религиозной точки зренья. Общая десакрализация не могла ни коснуться и самой культуры.
Следует отметить, что М.Лермонтов очень чуток к энергетическому плану слов: «Есть речи, значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно», — первым заметил он. В чем же тайна энергетики поэтического слова?
В стихотворении «Молитва» открывается нам эта тайна: «Есть сила благодатная в созвучьи слов живых»… Это энергия Жизни! Энергия любого поэтического слова множится в «созвучьи слов живых», а само стихотворение входит в резонанс с общим гармоническим ладом Неба. Поэтому-то нам «так легко, легко» после чтения «Молитвы» или после посещения храма.
Возврат в атмосферу сакральных слов, строго говоря, возможен только после Апокалипсиса, после обретения «новой Жизни и нового Неба». Поэтому, к сожалению, предстоящая нам планетарная катастрофа неизбежна, не как Страшный Суд, который еще далеко впереди, а как способ подтолкнуть человечество к Богу через возвращение сакральных смыслов слов, отказ от десакрализованного слова. Думаю, что после экологической катастрофы мат выйдет из словесного употребления. Те, кто о нем не забудут, просто не выживут!
Ценность этого обретения помогает нам познать «культура молчания» — исихазм. Его проповедником в России был величайший русский святой — преподобный Сергий Радонежский. Его главным открытием, наряду с распространением монастырей по Руси, стало введение в духовную культуру России идеи Троицы.
Идея трехипостасного Бога не нова для любой религии, но для ее понимания на Руси был необходим духовный подвиг преподобного Сергия, — потребовалось преодоление общего сопротивления этой идее, даже со стороны церковной Иерархии.
Тайна Троицы «велика есть», мы не можем утверждать, что полностью ее понимаем, но в нашей стране она была удивительно легко принята народом, возможно благодаря ее визуальной поддержке со стороны ученика Сергия — иконописца Андрея Рублева.
В знаменитой иконе Рублева «Троица» осуществился чудесный синтез слова /Сергиевской идеи Троицы/ и живописного образа, найденного иконописцем. Он догадался отбросить все детали библейской истории явления трех ангелов Аврааму и Сарре, сосредоточив наше внимание на гармоничном взаимодействии самих ангелов, энергетике трех ипостасей Бога.
Вот что пишет по этому поводу исследователь Троицы, философ Григорий Померанц: «Если внимательно вглядеться в Троицу, как Рублев ее изобразил, почувствуешь некий ток, который идет там против часовой стрелки от одного ангела к другому и образует некое единство. Средний ангел находится в полноте созерцания, безмятежного созерцания и блаженства, но в этом безмятежном созерцании и блаженстве рождается воля к действию.
Эта воля к действию чувствуется в глазах левого ангела. Он как бы готов пойти навстречу несовершенству мира, В этом действии, однако, он, очевидно, теряет силы. И правый ангел погружается вовнутрь, чтобы в созерцании вернуться к своему источнику. Он как бы прильнул к среднему…
Наибольшую помощь получаешь в своей духовной жизни, если рассматриваешь трех ангелов как три состояния одного существа, как три состояния Христа. В самом деле, Бога не видел никто и никогда, Святой Дух — то же. Поэтому человеческий облик только и может быть образом Христа. Можно видеть в этих трех ангелах внутренние повороты жизни одного существа, которое идет от безмятежного созерцания навстречу человеческой боли и от этой боли снова поднимается к безмятежному созерцанию, восстанавливая силы». (См. Библ. № 51, стр.244-245/
Конечно же, наблюдение этого автора не исчерпывает всего содержания иконы Рублева. Соборным мнением РПЦ было установление в образах трех ангелов единого трехипостасного Бога, явление Троицы. Кто-то увидит лишь иллюстрацию к библейской истории появления трех ангелов у Сарры и Авраама. Искусствовед расскажет о живописной технике иконы, символике чистейших рублевских полутонов, в особенности голубого цвета, «голубца», как говорили раньше.
Но Истина, по-видимому, в том, что величайшим счастьем русской культуры была синергия слова и образа в иконах, слова и музыки в поэмах /например, «Слово о полку Игореве»/, Закона и Благодати — в духовной литературе, как, например, в знаменитой книге митрополита Иллариона и так далее, примерам несть числа. Подобной динамической двуплановостью обладают образы в творчестве А.С.Пушкина.
С помощью обратной перспективы икона смело втягивает нас в воронку Инобытия, закручивая энергетический вихрь между иконой и ее созерцателем. Разумеется, если мы готовы к постижению ее божественного содержания.
Основное отличие иконы от живописной картины заключено в изменении обратной перспективы на прямую, когда вместо «окна в Иномир» живописное произведение становится всего лишь трехмерной моделью реальности, как правило, лишенной Божьей благодати. Эта замена — инвариант визуальной десакрализации мира, ставшей частью общего движения культуры после Ренессанса. Десакрализация, естественно коснулась не только языка, но и визуальной культуры.
В заключение хотелось бы проиллюстрировать указанные идеи на примере творчества А.С.Пушкина. Он постоянно утверждает величие глагола, исполненного сакрального смысла. Именно так понимается поэтом божественная миссия литератора на Земле:
Восстань пророк! И виждь и внемли, исполнись волею Моей,
И обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей./»Пророк»/

  1. Веленью Божьему, о муза, будь послушна.

Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспаривай глупца. /»Памятник»/
И лишь Божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел. /»Поэт»/

  1. Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и м о л и т в./»Поэт и толпа»/
Основную коллизию творчества А.Пушкина тонко подметил В.С.Непомнящий: «Сущность любых человеческих отношений: отношений человека с Божьим образом в себе, на которых лежит неизгладимая печать драмы отпадения человека от Бога, Пушкин переживает /по крайне мере, явственным для нас образом/ глубже всего — на бумаге, в творческом процессе, в прямом и слепящем свете вдохновения, открывающим художнику всю силу собственных его переживаний, которые в обычной жизни приглушаются, смазываются ее суетой, — и оттого с особенной, порой неимоверной остротой, — до спора, борьбы и бунта».(См. Библ. №48)
Пушкин не только создал собственный художественный мир, в котором десакрализованный человек борется с постоянным отпадением от Бога, но и включил в этот мир самого себя — и как его неотъемлемую часть, и как ключ, и способ расшифровки этого мира.
Мир Пушкина постоянно «становится», он углубляется на наших глазах по мере того как, видя эту десакрализацию в самом поэте («строк печальных не смываю»), мы переносим оценку на самих себя, сдерживая и собственное отпадение. Именно Пушкин помогает нам удержать его в определенных пределах.
Слово у Пушкина находится в комплиментарных отношениях с визуальным образом не только потому, что поэту постоянно не хватало информативной глубины слов, и он покрывает страницы рукописей своими рисунками, но и потому, что пушкинское слово, исполненное скрытой сакральной образностью, постоянно колеблется между «бесовщиной» и «святостью», тяготея, особенно в конце жизни, к последней.
Исследования пушкинистов /см. в частности прекрасную книгу И.Ю.Юрьевой «Пушкин как христианин», — М., 1998/ показали, что божественная образность пушкинского слова отнюдь не является характерной чертой только последнего этапа его творчеств, а была свойственна ему всегда, начиная с лицейской лирики.
Счастье отечественной культуры, что именно Пушкин с его постоянной борьбой против отпадения человека от Бога, стал ее центром не только во времени, но и в пространстве, центром культурной окружности России. Поэтому любой представитель этой культуры вынужден соотносить себя и с Пушкиным, и с самим процессом десакрализации культуры, определяя собственное (тяготеющее к Богу или Дьяволу) место в ней.
Божественный план русской культуры точно выразил Ф.Тютчев:
«Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется,
Но нам сочувствие дается, как нам дается благодать!»
Слава Богу, что в нашей культуре, за исключением массовой, эта благодать продолжает носить Божественный характер.

«Слово» Николай Гумилев

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это — Бог.

Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества.
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.

Анализ стихотворения Гумилева «Слово»

Будучи поэтом, Николай Гумилев отдавал себе отчет в том, какую силу имеет самое обыкновенное слово. Опыт его предшественников показывал, что правильно и вовремя сказанная фраза может вдохновить тысячи людей на бунт или же усмирить кровопролитие. Трепетное отношение к вербальному общению между людьми поэт выразил в своем стихотворении «Слово», написанном в 1921 году.

В прежние времена, когда мир еще только-только был создан Богом, «Солнце останавливали словом. Словом разрушали города». Это был тот важный и значимый этап в развитии человечества, когда люди умели слышать друг друга. Более того, они не бросались попусту словами, считая, что любая высказанная мысль может материализоваться.

Слово было возведено в ранг чего-то возвышенного и недосягаемого – тот, кто умел им управлять, приравнивался в к высшим существам. В обычной же жизни люди выражали свои мысли и чувства цифрами, «потому что все оттенки смысла умное число передает». Даже «патриарх седой», который сумел подчинить себе весь мир, с осторожностью относился к простым словам, считая, что использовать их по пустякам – непозволительная роскошь. Поэтому даже он, «не решаясь обратиться к звуку, тростью на песке чертил число».

Объясняя такое трепетное отношение к словам, Гумилев ссылается на Евангелие и отмечает, что это было завещано человечеству создателями мира. Именно в религиозных трактатах «сказано, что Слово – Бог». Однако, по мнению автора, со временем люди попросту об этом забыли. И в итоге само по себе слова было низложено до обыкновенного и примитивного средства передачи информации, оно утратило ту силу и величие, которыми когда-то было наделено. Гумилев сокрушается из-за того, что настали времена, когда словами нельзя остановить кровопролитную войну или же заставить звезды жаться «в ужасе к луне». Как поэт он видит свою миссию в том, чтобы возродить былое величие и могущество слов. Однако автор понимает, что, даже обладает огромным талантом, одному человеку это сделать не под силу. Ведь бесценным сосудом для хранения слов является сам человек. Но, разрушая себя изнутри, он не только уничтожает силу слов, но и обесценивает их. В итоге «как пчелы в улье опустелом, дурно пахнут мертвые слова», которые уже никому не нужны и не способны менять этот мир к лучшему, исправляя те ошибки, которые совершают люди. Слова перестали быть тем инструментом, при помощи которого можно было творить чудеса, которых так не хватает каждому из нас.

Метки: Гумилев

О стихотворении Гумилева Слово

Дмитрий Чернов 2

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому, что все оттенки смысла
Умное число передает.
Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелье от Иоанна
Сказано, что слово это Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
По признанию самого Гумилева, «акме» (греч.) — высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора, острие. Идея названия нового литературного течения — акмеизм — родилась у него за прочтением словаря иностранных слов. Одним из принципов данного литературноготечения было идти путем наибольшего сопротивления. М.Кузьмин называет акмеизм «кларизмом» (от латинского clarus — ясный). Акмеизм как стиль проявился у Гумилева в 1912 году с выходом сборника «Чужое небо». Однако, дальнейшие его стихотворения, опубликованные уже в зрелом возрасте в сборнике «Огненный столп» пронизаны насквозь идеями философии, различными идеями мировых религий. Этот сборник, в котором и содержится данное стихотворение, относится, скорее, по духу к символизму и космизму, но по стилю, по стихосложению и способу выражения мысли сборник принадлежит к акмеистической традиции.
Все стихотворение воспевает слово как таковое, как выражение высшей человеческой мысли, в то время как для низших мыслей существовали числа. Для Гумилева, очевидно, знакомого, со многими философскими системами Востока, был, скорее всего, известен священный слог «аум» («ом»). Для того человека, который постиг смысл этого сакральнейшего слова, открываются многие тайны мироздания. Словом «аум», согласно тибетским источникам, был сотворен этот мир, оно же являлось обозначением Бога как сущности. Можно также предположить, что латинское «amen» и христианское «аминь» есть видоизмененное «аум». Известно, скорее всего, Гумилеву было и то, что числа, как и слова, характеризуют мир и человека как некий код, особая система символов, качественно-количественная характеристика мироздания. Однако числа не используются или редко используются при молитве,в литературных произведениях. Известно утверждение, что математика и искусство — несовместимые вещи; однако сущесвует и другое — «проверить алгеброй гармонию», что и проделал Пифагор над звуковым рядом. Сферы искусства — тесно связанные с числами — это архитектура и музыка, хотя и в других областях искусства заметно влияние чисел.
Очень гармоничен баланс в данном произведении как символизма, так и акмеизма. В трех строфах упоминается нечто высшее, оторванное от земли; в остальных — вполне земная обстановка.

Призыв, тезис, основная идея акмеистов состояла в противовес символистам не созерцать смыслы Бытия, а точным и лаконичным языком писать про окружающий мир, про земную жизнь во всех ее проявлениях. Однако, другой программной установкой «Цеха поэтов» было равновесие. Равновесие между земным и небесным, между бытом и бытием. Символов и символических метафор в стихотворении предостаточно: «Солнце останавливали словом», «слово проплывало в вышине», «дурно пахнут мертвые слова» и другие. Если символисты ценили образность стиха, создаваемую комбинациями порой только подсознательно воспринимаемых слов, часто прибегали к звукописи как к средству выражения своей мысли, то акмеисты более всего ценили красоту отдельных слов и метафор. Отсюда интересное сравнение — «дурно пахнут мертвые слова». У акмеистов слово оживало, оно означало то, что должно было означать, а не прикрывалось маской символа.
Сам же Гумилев признавался в своих работах, что без отца-символизма не было бы и акмеизма. «Слава предков обязывает, а символизм был достойным отцом».

© Copyright: Дмитрий Чернов 2, 2009
Свидетельство о публикации №109032007424

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Дмитрий Чернов 2

Рецензии

Написать рецензию

Здравствуйте, Дмитрий. Есть вопрос у меня:
«И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.»
Опустелый улей — это улей, который стал пустым. То есть, без пчел.
Соответственно, если слова сравниваются с пчелами, покинувшими улей, то слова, получается, тоже отсутствуют, то есть — их нет, и, соответственно,они не могут дурно пахнуть. Ничто пахнет никак.
Финал стихотворения не слишком логичен, по-моему.
Фредерика Лист 20.09.2017 00:31 • Заявить о нарушении

+ добавить замечания

На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные — в полном списке.

Написать рецензию Написать личное сообщение Другие произведения автора Дмитрий Чернов 2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *