Грех и покаяние

Грех и покаяние

* * *

Гостиная была усыпана еловыми лапками, и клубок алой ленты, трудолюбиво размотанный кошкой, ярким пятном горел на темном фоне ковра. Весело плясали язычки пламени в камине, где сгорали яблоневые ветки, и отблески огня оживляли угрюмость зимних сумерек.

Однако сегодня, вернувшись домой. Мод воспринимала все это без обычного воодушевления. Только что она говорила с матерью, и то, что она услышала, мало ее ободрило. Трудно было поверить, что минуло всего-то неполных два дня с тех пор, как отца увезли в больницу.

До того времени ни Мод, ни ее мать не подозревали, что с отцом что-то неладно. Гордон Берне, рослый загорелый мужчина пятидесяти с небольшим лет, всегда отличался неуемной энергией и жизнелюбием.

Даже теперь, когда копна его темных волос стала совсем седой, Мод нелегко было смириться с тем, что отец стареет. Она нахмурилась, напряженно покусывая нижнюю губу. У них всегда была такая дружная семья…

Многие сверстники Мод удивлялись тому, что она не только довольствуется работой в семейном бизнесе, но и до сих пор по собственной воле живет с родителями. В душе Мод признавала, что для двадцатитрехлетней девушки такой выбор и впрямь необычен, однако она никогда не испытывала стремления к так называемой самостоятельной жизни.

Заверещал звонок, и Мод с бьющимся сердцем бросилась к телефону. Должно быть, это опять звонит из больницы мать. Они условились звонить только тогда, когда будут хоть какие-то новости. До сих пор состояние отца оставалось стабильным, хотя врачи заводили речь о необходимости шунтирования — чтобы избежать новых сердечных приступов.

Лишь минувшим вечером лечащий врач сообщил Мод и ее матери, насколько серьезно положение больного. Подобную операцию надо бы проводить в частной клинике, и Мод, думая об этом, вновь рассеянно прикусила нижнюю губу. Высокая, стройная, она пошла в отца, а не в миниатюрную белокурую мать, — те же глаза, та же грива темно-рыжих волос; вот только темперамент свой она не унаследовала ни от одного из родителей. Отец частенько, посмеиваясь, говорил, что в Мод воплотился дальний предок из клана Макдоналдов с их неукротимой гордыней и бешеным нравом.

И это была сущая правда. Еще в детские годы и позже, в ранней юности, бурные и сильные проявления чувств не раз портили Мод жизнь, однако с годами она научилась если не сдерживать, то хотя бы понимать собственные порывы.

С пересохшим ртом она схватила телефонную трубку, но это оказалась всего лишь миссис Энсти, бессменный столп местного общества и некоронованная глава женской его части.

— Мод, дорогая моя, извини, что беспокою тебя в такое время, но как подвигается работа над украшениями?

Много лет назад отец Мод возглавлял отдел крупного лондонского универсального магазина, и именно тогда ему пришло в голову завести собственное дело — оформлять витрины и помещения для небольших магазинов. Обычно подобные услуги были доступны лишь крупным и прибыльным магазинам, у которых хватало средств нанять дизайнеров.

В те годы даже Гордон Берне был ошеломлен тем, какой успех имело его скромное предприятие. Через два года после открытия фирмы к нему присоединилась жена, и, когда Мод закончила художественную школу, она тоже стала полноправным участником семейного бизнеса.

Мод любила свою работу. Она получала ни с чем не сравнимое удовольствие, когда на более чем скромные средства заказчика удавалось совершить невозможное.

Отцу не раз предлагали продать фирму, но он всякий раз отвечал, что семейное дело устраивает его таким, как есть, — скромным и в меру прибыльным.

Если у отца и были недостатки, так это его мягкосердечие и непомерная щедрость; и сейчас Мод с горечью подумала, что наилучший пример такой щедрости — заказ на украшения к рождественской вечеринке для дома престарелых.

Когда Морин Энсти обратилась к нему с предложением оформить для вечеринки приходской клуб, Гордон Берне тотчас взялся за дело с присущими ему энергией и энтузиазмом. Мод по прошлому опыту знала, что когда дело дойдет до накладных, сумма, указанная в них, покроет лишь ничтожную долю настоящих расходов.

Семья всегда жила безбедно, но Мод-то отлично было известно, что у родителей нет никаких сбережений на черный день и сейчас им нечем оплатить ту дорогостоящую операцию, в которой, судя по всему, так отчаянно нуждался ее отец.

Мод и нашла его в кабинете, безвольно навалившимся на стол, и ужас этой сцены жил в ней до сих пор, отражаясь болью в темных глазах и в трагическом изгибе полных губ.

Заверив Морин Энсти, что украшения будут готовы в срок, она вернулась в гостиную. Впервые в жизни вид этой комнаты не принес ей обычного душевного успокоения. В этом доме, который родители купили, переехав в Дэрминстер, гостиная всегда была излюбленным местом Мод. Во всех комнатах первого этажа были камины, но гостиная, обставленная уютной старинной мебелью, служившая местом сбора для всей семьи, излучала какое-то особое, надежное тепло.

Жалобное мяуканье кошки напомнило Мод, что пора пить чай. Надо бы вывести Мэг на прогулку, пока совсем не стемнело.

Когда Мод вошла в кухню, старая колли приветственно застучала хвостом по полу. Мэг подарили ей на тринадцатилетие. Озноб пробрал девушку, когда в ее памяти, непрошеные, всплыли мучительно-яркие воспоминания. Счастливое предвкушение на лицах отца и матери, возбужденное тявканье щенка… Этот день был бы лучшим в ее жизни, если бы не еще одно лицо, которое так беспощадно врезалось в память, не воспоминание, которое мучило ее и сейчас.

Последний грех

Алексей Притуляк

— Опять дождь! — устало произносит Хильда, распахивая шторы, отчего пластиковые кольца тихо звенят по металлической трубке карниза. Вальтер любит этот звук. Особенно он любил его тогда, давно, когда вслед за этим мелодичным звоном в комнату вливался свет утреннего солнца, а потом, когда открывалось окно, врывалось пение птиц.
— Разверзлись хляби небесные, — стонет со своей кровати старая Грета. — Бог землю от грехов человеческих омывает.
— Неужели так много грехов у людей накопилось? — спрашивает маленький Вальтер, обнимая Роди — своего любимого игрушечного медведя, с которым всегда засыпает.
Старая Грета приподнимается на локте; кряхтя растирает больные ноги — от застоявшейся сырости они стонут и ноют почти непрерывно.
— Ты и сам — грех, — косится она на мальчика.
— Ну что, опять?! — кричит от окна Хильда, гневно уставясь на старуху.
Та недовольно дёргает головой, шамкает губами, ворча что-то себе под нос, но сдерживается. Она ещё не готова к ссоре, ей надо распалиться, накопить злость.
— А Роди — грех? — спрашивает мальчик, поглаживая курчавый ворс медведя, заглядывая в его задумчиво поблёскивающие чёрным пластиком глаза. Медвежонок, как и всё в доме, источает слабый запах плесени, но ребёнок его не чувствует.
— Вальтер, перестань молоть глупости! — окликает его Хильда из кухни, где уже гремит кастрюлями. — Вставай и пойди умойся, у нас заканчивается рис.
У неё такая манера — сказав одну фразу кому-нибудь, она может тут же прилепить к ней следующую, адресованную уже другому человеку, а то и вовсе никому не предназначенную, а попавшую на язык случайно, обрывком внутреннего монолога. Старая Грета любит повторять, что у Хильды в голове дырка — пустота — между языком и мозгами, так что всё, что появляется в её черепной коробке, само собой проваливается в это отверстие и попадает на язык. Она говорит, что эта дырка у Хильды с детства, как бывает у всех детей, но если у других людей она со временем зарастает, как родничок во младенчестве, и забивается недосказанными мыслями, то Хильда — инвалид, потому что у неё в перегородке так и осталась пустота.
Вальтеру неохота вставать. Ему давно уже неохота вставать, уже много-много дней — с тех пор, как начался дождь.
Его не оставляет мысль о грехах, поэтому он повторяет свой вопрос, только тише, так, чтобы Хильда на кухне не услышала.
— Ба, а Роди — тоже грех?
Старая Грета, кряхтя и постанывая, садится в кровати — тяжёлая, массивногрудая, в старой ночной рубашке, с давно немытыми и растрёпанными серыми волосами, в которые густо вплетена седина. Волосы эти, свисая по сторонам лица неровными нитями, прядями и сосульками, придают ему злобное ведьминское выражение и старят его ещё лет на десять в добавок к её шестидесяти.
Старуха бросает на Вальтера то ли насмешливый, то ли презрительный взгляд и произносит — тоже тихо, чтобы не слышала Хильда, — словно рассуждая сама с собой:
— Говорила я, не оставлять тебя дурака… Ох, Господи!
— А меня тоже смоет, раз я грех? — не унимается Вальтер.
— Да уж скорей бы! — распаляется Грета. — Скорей бы нас всех смыло!
Вальтер с ней не согласен, но он знает, что старухе, особенно в её теперешнем состоянии, лучше не перечить.
— Вода поднялась ещё на два пальца! — уныло докладывает Хильда, выглянув из кухни. — Два пальца за ночь, я варю просо.
— Два пальца! — злорадно усмехается Грета. — Скоро вы узнаете!..
Она не говорит, что они скоро узнают, но Вальтер не сомневается, что это будет нечто ужасное. Ему не хочется узнавать и не хочется, чтобы старуха уточняла, поэтому он торопится встать и шлёпает босыми ногами в туалет. Он садится на холодный унитаз и писает, размышляя о том, на сколько еще пальцев поднимется из-за него вода.
— Ма! — не выдерживает он. — Ма, а вода не сильно поднимется оттого, что я писаю?
Грета хохочет на своей кровати. Смех её больше напоминает сухой и ломкий кашель или собачий лай.
Настоящего собачьего лая уже давно не слышно. Как не слышно и других звуков, которые всегда наполняли собой день: ни мычания коров, ни петушиного крика, ни дальнего стрёкота косилок. И даже боя часов на старой башне давно не слыхать. Только бесконечный шум дождя — монотонный, обволакивающий, дремотный.
Умываясь, Вальтер продолжает думать о грехе.
За то время, которое льёт этот нескончаемый дождь, уже все грехи должны бы утонуть, даже самые большие. Хотя… Хотя, вот он, Вальтер, он же маленький — совсем еще маленький грех, а его пока не смыло. Это потому, что он высоко сумел забраться. Значит, дождь будет идти ещё долго-долго, пока вода не поднимется на тысячу пальцев и не доберется до него. Может быть, Вальтер — это последний грех, который остался ещё не смытым, и Бог будет упорно поливать землю из своей лейки, пока наконец вода не подхватит Вальтера и не отхлынет, унося его в сточный колодец, как тот кораблик, который он пускал давно-давно, когда ещё ручеек, бегущий по краю Мюллер-штрассе, не превратился в бурную клокочущую реку.
Он отчётливо представляет себе, как вода крутит и уносит его, а за ним перепуганную Хильду и недовольную Грету, которая плюётся и ворчит. Хотя, нет. Их-то вода не должна смывать, потому что грех — это он, Вальтер, а значит…
— Эй, ты долго там? — отрывает его от размышлений Хильда. — Хватит лить воду, её и так слишком много.
Она приносит мальчику забытое им полотенце. Полотенце влажное, пахнет сыростью и плесенью. Это раньше оно было пушистое, теплое и вкусно пахнущее солнцем, а теперь — вот такое, как будто его долго держали в болоте.
Вальтер неохотно и кое-как проводит ничего не вытирающим полотном по лицу и рукам.
Грета давно уже не заходит есть на кухню, потому что её больные ноги не хотят сделать и шагу. Хильда утверждает, что это не больные ноги, а эгоизм. Старухе просто так удобно, ей нравится, что за ней ухаживают, приносят еду в постель, убирают судно, помогают надеть халат.
Вальтер не любит просо.

Он уныло давит ложкой плотный желтоватый и неприятно пахнущий ком, в который не добавлено ни капли масла, потому что масло давно закончилось, а всех коров, которые его дают, — смыло.
— Коровы очень много грешили, — говорит мальчик задумчиво.
— Чего ты там? — отзывается Хильда, которая в комнате ухаживает за Гретой и не слышит.
— А когда вернется папа? — спрашивает Вальтер. — Скоро он построит ковчег?
Старая Грета снова разражается лающим хохотом и только громче лает оттого, что Хильда шикает на неё.
— Не знаю, — отвечает мать, входя в кухню с пустой тарелкой.
Тарелка блестит так, будто её вымыли, потому что Грета выскребла из неё все до последнего зёрнышка. И при этом она каждый день жалуется на больной желудок и отсутствие аппетита и утверждает, что скоро умрет.
— Но разве так трудно построить ковчег? — недоумевает Вальтер.
Действительно, ведь ему удавалось сделать кораблик из коры за какую-то пару часов.
— Папа не очень хороший плотник, — отвечает Хильда.
— Не скажи! — кричит из комнаты Грета, которая, наверное, напряжённо прислушивалась к их разговору. — Буратин-то у него строгать получалось очень хорошо!
— Тварь! — шепчет Хильда.
— Папа был кукольник? — удивляется Вальтер. — Ты никогда не говорила, ма…
— О да! — не унимается старуха. — Он был великий кукольник и волшебник! Умел появиться ниоткуда, выстрогать куклу и исчезнуть никуда!
— Не слушай бабушку, сынок! — отвечает Хильда громко, чтобы старуха её слышала. — У неё от сырости мозги совсем прокисли и заплесневели!
Вальтер представляет, как из ниоткуда, прямо из воздуха появляется папа в чёрном плаще, расшитом золотыми звёздами и таком же колпаке. Именно такой волшебник был на картинке, которую мальчик когда-то давно собирал из кубиков. В одной руке у волшебника большое полено, в другой — волшебный рубанок. Несколькими быстрыми движениями рубанка он превращает полено в длинноносого Буратино и растворяется в воздухе. А деревянная кукла с тихим «плюх!» падает в воду и плывёт от их холма туда, где был городок, а теперь только сиротливо торчит шпиль часовой башни. А бесконечные дождевые капли стучат и стучат по деревянному тельцу.
Вальтер на минуту приходит в себя и слышит ругань. Мама ушла в комнату, и там они с бабушкой сцепились в клокочущей и бурлящей ссоре. Вальтер давно привык к их ссорам и перестал каждый раз огорчаться, когда начинается ругань. Теперь он даже рад бывает, что громкие звуки заглушают мерный и заунывный шум дождя.
Раньше они тоже ссорились, но тогда у них было на это гораздо меньше свободного времени, потому что маме приходилось работать, и дома она появлялась только к вечеру и такая усталая, что ей не очень хотелось распаляться на бабушкины колкости. Да и старая Грета была тогда посмирней и поласковей, даже с ним, с Вальтером.
Мальчик снова представляет себе деревянную куклу, которая медленно плывёт под дождём. Вот она доплыла до шпиля часовой башни, сделала круг и плывёт дальше, туда, где на таком же высоком холме стоит церковь.
А интересно, если он, Вальтер, тоже кукла, которую выстрогал папа, значит он тоже может плавать?.. То есть, он может прыгнуть с холма в воду и поплыть?..
А ещё интересно, почему мама и Грета никогда не спрашивают друг у друга про церковь на холме. Ведь могла же Грета сказать:
— Как думаешь, Хильда, наверняка ведь кто-нибудь спасся от дождя и сидит сейчас в церкви?
А Хильда ответила бы:
— Думаю, что уж пастор-то наш точно уцелел, потому что он безгрешный.
А Грета тогда:
— Так ты бы, дочка, взяла бы лодку-то, да сплавала бы туда, что ли.
А Хильда ей:
— И то правда, матушка! Как же это я сама не додумалась до такой простой вещи!
А Грета:
— Да ты сроду сама ни до чего не додумывалась, кроме как ноги раздвигать! Весь Манц только тем и занят был, что считал мужиков, которые через тебя прошли!
— Ах ты ж, надо же! — ярится Хильда. — Тебе ли меня мужчинами-то попрекать, кочерёжка ты старая! Ты себя вспомни, как ты при живом-то муже…
Вальтер затыкает пальцами уши и идёт на крыльцо. Его некому остановить, потому что женщины заняты подсчетом мужчин. Вальтер точно знает, что математику они обе никогда не любили, но всегда охотно и с азартом считали деньги и мужчин друг друга.
Он застывает под навесом, вглядываясь в пелену дождя, который здесь шумит так, что не слышно собственного голоса.
— Ух ты! — произносит мальчик, чтобы убедиться в этом. И кричит: — Ух ты-ы-ы!
И действительно, перекричать дождь ему не под силу.
— Вот он я! — говорит Вальтер, обращаясь к дождю. — Вот, ты можешь меня смыть. Наверное, я последний оставшийся в живых грех, и если ты смоешь меня, то перестанешь идти, да?
Дождь не отвечает. Он равнодушно заливает мир. Наверное, он поставил себе целью за этот день скрыть, наконец, под водой торчащий шпиль часовой башни.
Холм, который едва виден вдалеке, за мутной серой стеной, кажется чуть выше, чем тот, на котором стоит их дом. Виднеется в полумраке церковь, которая, однако, отсюда выглядит совсем необитаемой.
Вальтер слабо представляет себе, что случилось с их маленьким городком. Из разговоров матери и бабушки он знает только, что по их мнению прорвало плотину и в одночасье затопило Манц, так что спастись, похоже, никто не успел. Это после того, как дождь лил целую неделю, как из ведра. Однажды утром Хильда выглянула в окно и воскликнула: «Бог ты мой! А где же Манц?!»
А дождь льёт уже много-много времени. Хильда говорила, что не меньше полугода, а Грета только смеётся и говорит, что Хильда никогда не умела считать и что дождь идёт непрерывно уже восемь месяцев.
А что случилось, никто из них не знает. Они только изредка спрашивают друг у друга: «Как ты думаешь, что вообще случилось с миром?» и «Когда же всё это кончится?».
А Вальтер точно знает теперь, что это не кончится до тех пор, пока вода не доберется до него, потому что он — грешная кукла, и из-за него теперь отцу нужно построить ковчег, чтобы спасти Хильду и Грету. Это так Бог придумал. Он всегда так делает: когда грехов становится слишком много, он делает дождь и заставляет кого-нибудь строить ковчег, чтобы спасти тех, кто еще не нагрешил.
Хильда сказала, что вода поднялась еще на два пальца…
Интересно, сколько пальцев осталось воде до вершины холма, на котором стоит их дом?
Сколько бы их ни осталось, но вода не отступит; она будет подниматься до тех пор, пока не доберётся до дома. Тогда он, Вальтер, Хильда и Грета, поднимутся на второй этаж и будут жить в пыльной мансарде. Нет, Грета, наверное, не сможет подняться. Хотя мама и говорит, что бабушка прикидывается, а на самом деле она здоровая как лошадь, но Вальтер верит, что у неё действительно болят ноги. Потому что он много раз слышал, как Грета стонет во сне, а во сне человек не может притворяться. Вот Вальтер не может притворяться во сне, он знает это совершенно точно. А во все остальное время люди только тем и занимаются, что притворяются, как говорит Хильда.
А потом вода поднимется еще, потому что ей нужно смыть Вальтера, и она не успокоится, пока не выполнит волю Бога.
Они поднимутся на крышу и там будут умирать от голода, пока наконец им больше некуда будет подниматься. И тогда они все втроём поднимутся на небо. Хильда и Грета поднимутся в рай, а Вальтер — в ад, как все грешники.
И тогда дождь кончится, и вода уйдет обратно в реки, моря и океаны. И в Манц придут новые люди и будут славить Бога за то, что избавил их от потопа и грехов.
Вальтер опасливо сходит с крыльца под дождь. Он ожидает, что тот сейчас начнёт хлестать его со всей силы, закручивать и толкать к воде.

Но дождь безучастно долбит его тяжёлыми нескончаемыми каплями по голове, по плечам, по рукам.
— Ну, давай! — окликает его Вальтер.
Возможно, Бог ещё не разглядел с неба, что последний грех этого мира вышел под дождь?
— Эй, дедушка Бог! — кричит мальчик. — Я тут!
Дождь иссекает тяжелыми острыми струями поднятое к небу лицо, заставляя опустить голову. А неба не видно.
Тогда мальчик спускается по склону вниз, к самой воде. Он осторожно входит в её податливую плоть по щиколотку и замирает. Ему все равно, что промокнут старые сандалии и носки, ведь он и так уже насквозь мокрый от дождя.
Немного страшно только, что сейчас вдруг высунутся из омута множество щупальцев, зелёных и холодных, обовьют его ноги и утянут в чёрную муть, по которой гуляет рябь от падающего с неба ливня.
— Ну? — произносит Вальтер, обращаясь к воде. — Бери меня!
Вода медлит. Она не торопясь и осторожно облизывает худые ноги мальчика своим холодным языком, словно пробуя их на вкус и решая, стоит ли заглатывать это маленькое дрожащее от страха существо…
— Ты дрянь, ты дрянь! — кричит Хильда. — Ты съела всю мою душу, ты всю жизнь только и делала, что грызла меня! Когда ты только сдохнешь!
— Вот как ты говоришь со своей матерью! — воет Грета, дёргая себя за волосы. — Вот как платишь ты мне за то, что я тебя вырастила!
— Матерью?! Да какая ты мать! — взвивается дочь. — Да ты просто не дала мне сдохнуть! И то только потому, что боялась осуждения!
— Уж лучше бы дала! Уж лучше бы ты сдохла, шлюха, чем мне выслушивать такое на старости лет! Подожди же, подожди, твой последыш, твой ублюдок, припомнит тебе! На старости лет ты услышишь от него то же самое!
— Мой Вальтер?!
— Твой Вальтер!
Хильда хочет что-то ответить, но вдруг застывает с открытым перекошенным ртом, в углах которого собралась густая белая пена. В глазах её поднимается волна паники, от которой старая Грета умолкает, обмякнув на кровати. Наступает тишина, в которой слышен только нескончаемый шум дождя, смывающего с земли грехи человеческие.
— Вальтер… — произносит Хильда одними губами.
— Беги! — взвывает старуха. — Беги! Доченька, беги-и-и!
А Хильда уже метнулась к двери и выскакивает на крыльцо.
— Вальтер! — кричит она, но дождь не дает её голосу отлететь и на метр — тут же прибивает его к земле тяжелыми, как дробины, каплями. — Сыно-о-ок!
Она сбегает с крыльца, всматривается в серую пелену, стирает с глаз мешающие смотреть капли, вертится на месте, озираясь по сторонам, но взгляд её не может проникнуть сквозь стену бушующего ливня. Волосы её промокли и свисают жалкими верёвками на плечи, липнут к лицу.
«А вода поднялась ещё на палец!» — с тоской отмечает она, когда спускается вниз и видит торчащую из омута веху.
Потом взгляд ее падает туда, где едва различимы вдалеке контуры противоположного холма и стоящей на нём церкви. И она видит Вальтера. Мальчик идёт по воде — слабое, почти не различимое в сетях дождевых струй пятнышко. Она бросается за ним, но едва ноги её погружаются в воду по колено, как склон холма тут же уходит из-под ступней, и она с головой окунается в эту пучину, которая, кажется, кипит под хлёсткими ударами дождя.
Вынырнув, она кашляет, задыхается и суматошно гребёт обратно к склону, пытаясь нащупать ногами опору.
— Вальтер! — кричит она. — Сынок!
Выбравшись из пучины, пальцами впиваясь в жирную мокрую землю, выдирая податливую водянистую траву, пытаясь удержаться на скользком склоне, она оглядывается и видит силуэт мальчика, различает его по светлому пятну рубашки, которое через минуту растворяется в непроглядном мраке…
— Что?! — встречает её Грета истерическим воплем. — Где?!
Хильда опускается на пол у порога, насквозь мокрая, а возле её ног тут же начинает образовываться лужица.
— Что? — повторяет старуха, уже понимая, каков будет ответ.
— Всё из-за тебя, — стонет Хильда. — Всё из-за тебя, ведьма старая!
— Из-за меня?! — взвивается старуха. — Да при чем здесь я, если ты такая мать! Какая ты мать, ты ж ею никогда не была! Ты ж только и умела, что задом вертеть, оставив мальчишку на меня!
— Что ты мелешь, дрянь! Это ты его убила своими бреднями!
— Ты ж не знала, как от него избавиться! Ты не мать, ты шлюха, шлюха!
— Я убью тебя! — визжит Хильда и, поднявшись, бросается на кухню.
Старуха замирает, прислушивается к стуку выдвигаемого ящика стола, к звяканью яростно перебираемых вилок и ножей, к проклятиям, которыми её осыпает дочь.
— Я убью тебя, убью, — бормочет Хильда, выбирая самый большой нож, — у нас осталась кружка пшена. Всего кружка пшена. Но ещё целых две коробки макарон.
— Две коробки — это много, — примирительно произносит Грета. — Нам и за год не съесть столько макарон, дочка…

Джулия Кеннер

Необходимый грех

У любви и успеха — своя цена

Глава 1

— Ну что, ты закончил? — спрашиваю я. — Солнце уже пять минут как зашло.

Блейн, сидящий в нескольких метрах от меня, выглядывает из-за холста. Я не двигаюсь, но вижу его боковым зрением — плечи, лысая голова, бородка шокирующе красного цвета.

— В моем воображении ты стоишь, все еще освещенная светом. Не двигайся и, пожалуйста, помолчи.

— О’кей, — говорю я и слышу в собственном голосе нотки недовольства.

Мне не нравится, что Блейн нарушает правила.

Хотя я стою перед ним в чем мать родила, меня это совершенно не смущает. Я уже привыкла быть моделью и больше не вздрагиваю, когда он касается моей груди или бедра, чтобы повернуть меня так, как считает нужным. Он бормочет: «Прекрасно, идеально. Черт подери, Ники, ты выглядишь потрясающе!», и у меня в животе уже ничего не сжимается. Я знаю, что далеко не идеальна, но мне приятны комплименты.

Я никогда в жизни не представляла, что смогу чувствовать себя так раскованно, стоя голой перед мужчиной. Когда я в течение многих лет участвовала в конкурсах красоты, я никогда не была голой. Самым откровенным был выход на подиум в купальнике. Могу представить ужас моей матери, если бы она увидела меня сейчас — обнаженной, с поднятым подбородком, с выгнутой спиной и запястьями, связанными красной шелковой веревкой, уходящей к низу живота и обвивающей бедро.

Я уже несколько дней не видела изображение на холсте, но знаю стиль Блейна и представляю, какой он меня рисует. Чувственной, страстной и послушной.

Связанной богиней.

У моей матери от такого портрета мог бы случиться инфаркт. Но мне самой нравится — и работа и то, как она появляется на свет. Я перестала быть милой Ники и превратилась в Ники-бунтарку. И я в восторге от изменений, которые со мной произошли.

Я слышу шаги на лестнице и усилием воли заставляю себя не оборачиваться. Это Дэмиен.

Дэмиен Старк — человек, который не перестает меня удивлять.

— Мое предложение в силе, — доносится его уверенный голос до третьего этажа, где находимся мы с Блейном. Он не повышает тона, и, тем не менее, я каждой клеточкой тела ощущаю его силу и уверенность. — Попроси их взглянуть на статистику доходов и расходов. Если до конца года у них не будет доходов, они потеряют компанию. Если не будет прибыли, им придется уволить сотрудников. А все их патенты станут бесполезными, потому что им предстоит многолетняя судебная тяжба с кредиторами. Но если они договорятся со мной, я поставлю компанию на ноги. И они это прекрасно понимают.

Я больше не слышу звук его шагов, значит, он поднялся на третий этаж. И сейчас Дэмиен видит меня.

— Так что убеди их, Чарльз, — говорит он, и в его голосе я чувствую напряжение. — Все, мне пора.

Я хорошо знаю этого человека. Я знаю его тело. Его походку. Голос. Мне не надо видеть Дэмиена, чтобы понять, что напряжение в его тоне никак не связано с деловыми переговорами. Его голос изменился потому, что он увидел меня.

Я действую на него как бокал шампанского на пустой желудок. Я его опьяняю. Его финансовая империя требует неустанного внимания, но в этот момент я значу для него все. Мне это льстит. Меня это радует. И, конечно же, возбуждает.

Я улыбаюсь, чем вызываю недовольство Блейна.

— Черт подери, Ники, перестань улыбаться.

— Но на картине у меня не будет видно лица.

— Но я-то твое лицо вижу.

— Да, сэр, — отвечаю я и слышу, как смеется Дэмиен.

Слово «сэр» мы используем в нашей с ним игре. Эта игра должна закончиться сегодня вечером, потому что портрет, заказанный Старком, готов. Я думаю о том, что позирую в последний раз, и мне почему-то становится грустно.

С одной стороны, мне уже не придется часами стоять без движения. Да, от этого начинают болеть ноги, но мне будет не хватать ощущения, что Дэмиен на меня смотрит. Мне будет не хватать его взгляда, от которого я возбуждаюсь, нашей игры.

Сейчас даже сложно представить, как сильно он меня поразил своим предложением — миллион долларов за мое тело. За мое изображение на огромном холсте, а также за то, что он будет моим господином целую неделю и сможет делать со мной все, что пожелает.

Сперва я испытала шок, но потом решила отнестись к его предложению исключительно прагматично. Я чувствовала и страсть и возмущение одновременно. Я хотела Дэмиена и знала, что он хочет меня, но при этом желала его наказать. Тогда я была уверена, что для него я всего лишь экс-королева красоты, и думала, что он пожалеет о своем предложении, увидев, что королева не без изъянов. И что ему не захочется расставаться с миллионом.

Еще никогда в жизни я не была так рада, что ошиблась.

У нас был договор на одну неделю, но эта неделя превратилась в две, потому что Блейн работал медленно. Он стоял в задумчивости, хмурился, что-то бормотал под нос… а потом попросил увеличить срок. Он объяснил это тем, что хочет сделать все идеально. Ох, как он любит это словцо!

Дэмиен согласился. Он нанял Блейна потому, что тот был местным художником и восходящей звездой. Блейн мастерски рисовал обнаженную натуру, это признавали все критики и ценители искусства.

И я была не против, что неделя превратилась в две. Мне было хорошо с Дэмиеном. Я любила проведенные с ним ночи и дни. Как и мое изображение на холсте, я сама оживала и менялась рядом с ним.

Мне двадцать четыре, и я приехала в Лос-Анджелес всего за неделю до встречи с Дэмиеном, чтобы здесь сделать карьеру. Я и представить не могла, что такой мужчина, как Дэмиен Старк, захочет меня или мой портрет. Мы оба почувствовали взаимное влечение на презентации работ Блейна. Дэмиен стал меня добиваться, а я сопротивлялась, считая, что не могу дать ему то, чего он от меня хочет.

Я не была девственницей, но сексуального опыта у меня было немного. Зато у меня были шрамы на теле, и я не горела желанием кому-либо их показывать. Из-за них меня бросил бойфренд, после чего я решила, что со свиданиями покончено.

Но Дэмиен совершенно иначе воспринимал мои шрамы. Он считал, что это — часть меня. Это шрамы от битв, в которых я сражалась и продолжаю сражаться.

Если я думала, что шрамы свидетельствуют о моей слабости, то Дэмиен говорил, что они являются доказательством моей силы. Именно способность видеть и понимать меня такой, какая я есть, и привлекла меня в нем.

— Ну вот, ты опять улыбаешься, — говорит Блейн. — Я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь. Точнее, о ком. Что мне делать — попросить твоего ненаглядного выйти из комнаты и оставить нас в покое?

— Нет, тебе придется привыкнуть к ее улыбке, — отвечает за меня Дэмиен, и я снова сдерживаю себя, чтобы не повернуться и не посмотреть на него. — Я выйду из комнаты только вместе с ней.

Я слегка оборачиваюсь и смотрю на него. Он стоит на последней ступеньке лестницы и небрежно облокачивается на кованые перила. В жизни Дэмиен выглядит еще привлекательнее, чем в моем воображении. Я провела с ним все утро, но мне мало. Дэмиен — это мой сладкий нектар, которым я никогда не напьюсь.

У него волевая челюсть, которую подчеркивает двухдневная щетина. Густые черные волосы, которые я так люблю гладить, растрепал ветер. А какие у него глаза! Потрясающие, двухцветные. Он смотрит на меня с такой страстью, что я кожей чувствую его взгляд.

На нем джинсы и белая футболка, но даже в такой простой одежде Дэмиен — олицетворение власти и силы. Он — сама энергия. И я не хочу терять такого мужчину.

Наши взгляды встречаются, и дрожь пробегает по моему телу. Он миллиардер, знаменитость, спортсмен, но я вижу в нем человека, которого люблю до глубины души. Он смотрит на меня с такой страстью, что, даже если бы я была одета, одежда на мне сгорела бы от огня, полыхающего в его глазах.

По коже пробегают мурашки, и я делаю над собой усилие, чтобы не двинуться с места.

— Дэмиен, — шепчу я, и его имя греет меня бархатом нежности.

Стоящий у мольберта Блейн смущенно откашливается. Дэмиен бросает на него взгляд, и мне кажется, он рад присутствию художника. Он подходит к нему и становится рядом, перед огромным портретом.

Мое сердце начинает колотиться, и я не отвожу взгляда от Дэмиена. Его глаза ярко блестят, словно он увидел достойную поклонения реликвию.

По задумке Дэмиена и Блейна, на картине я должна быть изображена спиной к зрителю, стоящей у кровати, а на заднем плане — развевающиеся от ветра занавески. Эффектная и эротичная картина, которая должна оставлять ощущение, что эта женщина рядом, но к ней невозможно прикоснуться. Дэмиен предложил поиграть на контрасте между легкими белыми занавесками и красным шнуром, которым будут связаны мои руки.

Женщина со связанными руками — собственность того, кто ее связал. Богиня, которую покорил простой смертный.

Дэмиен.

Я внимательно слежу за выражением его лица, чтобы понять, что он думает о картине, но он словно надел маску, которая скрывает все его эмоции.

— Ну, что ты скажешь? Тебе нравится? — не выдерживаю я.

Дэмиен молчит. Стоящий рядом с ним Блейн начинает нервничать. Мы ждем ответа, и нам кажется, что ожидание длится целую вечность. Блейн не выдерживает и спрашивает:

http://www.dimitrysmirnov.ru/blog/otvet-20579/?stt=2447
Прот. Димитрий Смирнов: Понимаете, Вам чего не хватает – Вам надо просто каждое воскресенье ходить в церковь. Потом Вам надо читать Евангелие. В-третьих, Вам надо купить Закон Божий, книжку, желательно потолще, и читать её утром, днём и вечером, до конца своей жизни. И так потихонечку Вы всё усвоите.

А грехи, которые Вас мучают, это естественно. Потому что, если грехи тяжёлые, они оставляют в душе глубокий след, такой шрам на душе. Поэтому эти шрамы будут до конца жизни у Вас. Они будут Вам напоминать, из каких грехов Вас Господь воззвал к Себе. Это очень полезно. Не надо от этого избавляться. Это такое постоянное напоминание о том, кто мы есть, чтобы мы не возгордились. Бог Вам в помощь.
Прот. Александр Березовский: Батюшка, но вот «генеральная исповедь» – насколько она нужна, и вообще, что это за понятие такое?
Прот. Димитрий Смирнов: Сейчас это бесполезно объяснять. Такого понятия вообще в Церкви нет. Это всё сочинения последних десятилетий.
Прот. Александр Березовский: Но немало священников рекомендуют…
Прот. Димитрий Смирнов: Вот представим себе: пришёл человек к преподобному Серафиму. Не так давно, начало ХIX века. И говорит: «Отец Серафим, я хочу у Вас пройти генеральную исповедь». Тот ему: «Чего-чего»? Он такого слова даже не знает. Слова такого не было в русском языке – «генеральный». Он сказал бы: «Ты что, генерал, что ли? Генералам отдельная исповедь?» Генералам такая же исповедь, как и адмиралам, как мичманам и прапорщикам, – одинаковая. А так, человек когда впервые в Церковь приходит, ему полезно вспомнить всю свою жизнь с младенчества, это полезно. Ты можешь называть её «генеральной», «минеральной», «колоссальной» – это не меняет ничего. Не меняет ничего название, меняет только желание человека познать Христа Бога нашего. Вот, если она будет этому способствовать – хорошо. Если не будет – ничтожно. Это все механические действия. Исповедь может быть «генеральной», а покаяние – нулевым.
…………………………………….
Ответ: о.Димитрий Смирнов

Грех и покаяние в иудаизме и христианстве

Стебако

автор —
Мне кажется, что очень важно поговорить о том, какое место занимает грех и покаяние в иудаизме и христианстве. Многие считают, что, в отличие от христиан, иудеи ставят нравственность и правильность поступков, которые они совершают, выше, чем праведность мыслей. Действительно, в христианстве даже мысли о прелюбодеянии, мести, воровстве считается греховной, в иудаизме же, по общему мнению, греховным считается только само совершенное действие. На первый взгляд может показаться, что это именно тот пункт, в котором христианство и иудаизм диаметрально отличаются друг от друга. На самом деле, это абсолютно не так.
Иисус в Нагорной проповеди не изложил ничего нового, касающегося греха и покаяния. Он просто усилил и детализировал иудейскую заповедь о греховности совершения дурных поступков. Согласитесь, что, например, достаточно сложно представить себе человека, ворующего деньги, который имеет в голове чистые и прекрасные помыслы. Дурной поступок всегда является следствием греховных мыслей, то, что человек думает – это первично, то, что человек совершает – вторично. Считая плохие поступки и недостойное поведение греховным, иудаизм подразумевает, что за таким поведением стоят грязные и порочные мысли и, соответственно, осуждает и их тоже. Недаром и в христианстве, и в иудаизме есть утверждение, что любое доброе дело должно подкрепляться правильными намерениями и правильной верой. По -видимому, исходная заповедь Ветхого Завета о греховных поступках, просто не отделяет физическое греховное действие от ментального, считая их звеньями одной цепи: ведь наши мысли – это действительно определенные сгустки положительной или отрицательной энергии, которые вполне могут обрести свое материальное выражение в наших делах и поступках. Очевидно, что отсутствие грешных и нечистых мыслей ведет к отсутствию грешных и нечистых дел. Древние иудеи, вероятней всего, считали, что ход их рассуждений и так всем понятен и, поэтому, просто решили не вдаваться в детали. Иисус же, на мой взгляд, объяснил все своим ученикам более подробно, поставив своей целью установить как можно более жесткий барьер между греховным и праведным.
Что же касается покаяния в грехах, то и здесь в иудаизме и христианстве много схожего. Иудеи считают, что раскаяние – это не кратковременное сожаление о содеянном, они уверены, что настоящее раскаяние- это полная перемена образа жизни. Христиане считают также, о чем говорит обряд крещения, в результате которого смываются все грехи и рождается духовно новый человек, готовый полностью изменить свою жизнь и посвятить ее Богу и вере. Что еще важно, что и в христианстве и в иудаизме возможно раскаяние в грехах и покаяние на любом отрезке жизненного пути и покаяние и раскаяние на пороге самой физической смерти.
А все ли грехи может простить Бог согласно иудаизму? Иудейский философ, врач, мыслитель 12 века Маймонид, считал, что покаяние возможно, как бы сильно не грешил человек. Это опять совпадает с основным постулатом христианства о покаянии, который утверждает, что нет таких грехов, который не могли быть прощены Богом при условии, что человек искренне раскаялся в совершенном.
И в христианстве, и в иудаизме неоднократно подчеркивается, что покаяние и раскаяние должны быть полными и всеобъемлющими, только тогда грешник может быть услышан Богом. Что касается христианства, то интересную аллегорию на эту тему приводит Баркли в своих комментариях к Новому Завету. Кратко изложу ее суть: если вещь грязная, не имеет смысл постоянно мыть руки и тело, после того, как эту вещь одеваешь, дело не в грязи на твоем физическом теле, дело в грязи, которая прилипла к самой вещи. Тут никаких морей не хватит. Но если же грязную вещь выбросить, то будет достаточно совсем немного воды, чтобы ты навсегда очистился. Так и покаяние. Невозможно покаяться, а потом опять грешить, душа останется грязной, грехи надо выбросить окончательно и бесповоротно и с открытым сердцем начать чистую и безгрешную жизнь.
В иудаизме покаяние и избавление от старых, даже самых страшных грехов, ведет не только к очищению раскаявшегося человека, но и к исцелению всей земли. Более того, иудеи рассматривают покаяние как связующую нить между человеком и Богом, и считают всеобъемлющее и полное покаяние чуть ли не единственным условием небесного прощения.
Что касается меня, то, как я не старалась, действительно не смогла обнаружить большой разницы между христианскими и иудейскими заповедями о грехе и покаянии. Если я в чем-то заблуждаюсь, давайте поспорим, подчеркиваю, все вышеизложенное – это исключительно авторская точка зрения по данному вопросу.
1ый вопрос — начать чистую и безгрешную жизнь в мире ?чистом и безгрешном
2ой вопрос — кто из людей способен искренне покаяться чтобы исцелить Землю
3е — .)не мычите и оправдывайтесь.вы на это неспособны

© Copyright: Стебако, 2014
Свидетельство о публикации №114060205697

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Стебако

Рецензии

Написать рецензию

Для начала проясним, что СТЕБАКО Еврей, далее, что это девушка. Если внимательно прочитать статью — от начала и до конца. Далее, для того, чтобы вообще иметь желание написать своем мнение в таком щекотливом вопросе — нужно обладать нехилыми знаниями, или по меньшей мере ПРОЧИТАТЬ ВЕТХИЙ ЗАВЕТ!!!! Я просто в шоке!!! тут еще какие-то иудейки комментируют что-то бессвязное и непонятное. Эй!!! Вы сначала прочтите тот бред, который вы написали, а потом к Иисусу приходите! Развею ваши знания, уверенности — Иисус не был евреем! Представляете? Поясню, т.к. диалог письменный: Иисус был сыном Бога! С чего евреи взяли, что они как-то к нему причастны? территория?

ну, извините, евреи жили и были на территории всей азии, аравии, африки (ветхий завет прочитайте ВНИМАТЕЛЬНО). Надоела ложь!!! Иисус говорил — ударили по одной щеке — подставь другую, еврей так сделает??? (почитайте заповеди Моисея)О чем я говорю!? Надеюсь только, что этот бред прочитало не так много человек, а теперь, даже если и так, уж коммент точно почитают. Это СТЕБАКО — только начало!!!!
Ольга Павлихина 29.04.2017 06:10 • Заявить о нарушении

+ добавить замечания

.успокойся Ольга Павлихина
.Стебако — русский
.Стебако — не девушка
.статья перекачана из интернета и выложена для прочтения -.статья в тот момент времени была мне интересна
.а теперь Ольга Павлихина иди домой и воспитывай своего мужа как надо молиться и в кого верить
Стебако 30.04.2017 08:41 Заявить о нарушении

Стебако, мальчик мой! Вот и Ольга Павлихина!!! А что это за оправдание по поводу статьи и русского и девочки или не девочки)))) Сходила по твоему велению, всех научила, как ты и хотел.Читаю твою недавнюю лабуду и понимаю — ждешь меня каждый день!
Ольга Павлихина 07.11.2017 05:25 Заявить о нарушении

+ добавить замечания

На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные — в полном списке.

Написать рецензию Написать личное сообщение Другие произведения автора Стебако

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *