Господи спаси благочестивыя

Господи спаси благочестивыя


Есть одно молитвенное известное обращение ко Христу, которое почему-то многие православные пропускают, как маловажное не обращая на него внимания, и даже если их спросить почему именно так оно выглядит, а не иначе, то, вряд-ли, они смогут ответить. Это — троичное призывание ко Христу. Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем Самому Христу, Цареви и Богу нашему.
Какой смысл в троичном обращении и что это может означать, и как лучше понять? — как ни странно, на примере способов фотосъёмки. Как известно, композиционное построение самого портрета в изначале подразделяется на три плана: общий, средний, и крупный. Общий — в полный рост, то же и группа, средний — по пояс, крупный — само лицо. Также есть и особо крупный план — какая-нибудь выдающаяся часть лица, например, одни глаза, или даже просто — глаз, и, лоб, и др..
Также и здесь. Мы на молитве взираем умными, сердечными очами не понимаемые плотским, материалистическим умом, мудрованием от мiра сего, невидимые простыми человеческими внешними телесными глазами, но — очами, ведь взгляд наш тогда есть взгляд на Божество.
Конечно, «душевные разумные очи» не тоже что и очи телесные, или человеческие душевные, а — проникнутые Духом, потому не иначе как в Духе (значит, в Истине) видит верующий в Бога, т.е. понимает то важное, что источает Господь в благодати своей искренне молящемуся Ему, — то, отчего душа после преображается, становится лучше, чище, светлей, особенно если старается соответствовать ему — этому важному спасительному, пытается удержать в себе это виденное, свет духовный не осязаемый телесными очами.
Всё оно так, как и: «внешнее мiрское есть лишь слабое подобие горнего» даже в отдалённой степени сравнимо с человеческим воззрением. Но ведь надо-же представить себе это, и как-то придти к нему, и, значит: и не с пустого места, а с личного своего желания лицезреть вышнее. Не для того ли и ещё дал Господь человеку глаза, чтобы, наконец, увидеть тому образ Божий в иконе? — Поэтому представление о прихождении ко Господу начинается не без участия земного, — да это и невозможно иначе, поскольку вера христианская православная зиждится не на неявном представлении, а на явном воззрении, — и как-бы в подтверждение тому она — богочеловеческая как и Господь Иисус Христос — Богочеловек. Субстанция, а не акциденция. Значит, отсюда понять «прихождение» «приидите поклонимся…» можно на метафизическом уровне (вообще термин: «метафизический» довольно грубая аналогия, но кажется, лучше других подходящая для настоящего случая). «Над физическим»; не физический, но учитывая физическое как новое состояние: иной, просветлённый взгляд. Т.о. метафизически — взгляд на Бога, движимый верой, — от веры исходящий и не материальный, а духовный, — предполагает приближение ко Господу в своём желании духовного соединения с Божеством с Истиной. В этой неразрывной связи есть и утешение, и обретание всё более нового смысла свыше. Впрочем, достоинств можно найти множество, но первейшее из всех — нахождение исключительно светлой цели (которую душа видит, или хочет увидеть) и желания вырваться из земного мрака.

И вот тогда мы смотрим на икону Св. Троицы, обнаруживаем как-бы «общий план», — здесь сравнение не непосредственное, а иносказательное, но только используемое лишь, чтобы облегчить представление о степени приближения к Божеству ради Которого и читается это: — «Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу»; — и обнаруживая на иконе Св. Троицы изображённого в виде Ангела — Иисуса Христа, тем самым приближаясь к Нему сами, — п.к. мы же не можем отстранённо без сердца, и без веры читать эти удивительные строки, — и, соответственно, призываем приблизиться и других кто с нами единомысленен и находится в это время. К Цареви т.е. ко Христу ввиде одной ипостаси Св. Троицы. К Нему приидите и поклонитесь!
Возможно, из трёх в первом «речитативе» под словом «Цареви» мы можем подразумевать и все три лица (ипостаси) Св. Троицы, но уже второе высказывание укрепляет нас в мысли, что и первое высказывание было обращено относительно лишь одного Христа; «Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу». Этот момент более всего усиливает (по крайней мере, должен) наше сердечное расположение, в смысле направленности, устремление и силу молитвенного обращения. То что непременно только Ему здесь необходимо поклониться, что именно Он наш — Цареви. Вообще, кому-то может показаться, что все упоминаемые здесь три обращения одинаковы, и что их количество напрасно увеличено (достаточно одного), но это совершенно не так. Всё гораздо сложнее и интереснее, п.ч. они лишь формально сходны, а в сути своей — означают усиление верования, усиление молитвы, представляют собой лучшее представление о Том основном, относительно Которого и читается. Но это означает тогда, что Он становится лучше виден, ведь без ясного видиния Его невозможно сказать, что поклониться нужно именно Ему. А увидеть невозможно без приближения, (т.к. представить что человек может видеть Божество без приближения к Нему (будучи в греховном состоянии), т.е. взять на себя, как-бы «функции» Всевидящего — не просто самонадеянность, а непонимание православного вероучения). Значит, это не «излишнее повторение одного и того-же», а степень благостного, со страхом Божьим совершаемого приближения к Богу. Так становится понятен и второй шаг ко Христу. Кроме того, не только в этом случае, а и в других: во время церковной службы, вообще при чтении канонов и т.д. есть двух и трёх и более- кратные повторения, казалось-бы, одного и того-же, но это только доказывает степень усиления в особых случаях молитвенного прошения. В данном-же случае три рассматриваемые прошения и с формальной стороны разные.
И, наконец, в третьем обращении, в совершаемом третьем шаге приходящего на поклон верующего становится наиболее ясно заметно в нём то, что, возможно, не столь ясно было видно вначале. Т.о. третий шаг особенно не случаен, и не «непонятное повторение одного и того-же», а насущная необходимость для того кто проникся сутью троекратного обращения и не может обойтись без третьей заключительной и важнейшей (хотя здесь всё важно) его части. Здесь уже верующий подходит, как о том и говорится, настолько близко ко Христу, что сказано о Нём — «Самому». Исключительно к Нему. А это в аспекте веры православной означает такое Его рассмотрение, такую любовь, когда душа ясно видит, что подвигается к самой благости, к любви, припоминая, что Христос сделал для него, что именно запомнившегося исключительно хорошего (а такое если покопаться в своих воспоминаниях в этот момент найти можно, и не стоит бояться: то не рассеянность, а проявление памяти смертной), — и всё это подразумевается под словом: «Самому». Приидите поклонимся самой Любви, милости, милосердию, ясному чистому знанию о Нём…, — да мало ли можно увидеть в этом случае всего истинно хорошего? — и тогда Того что я вижу перед собой в этот момент в Его образе олицетворяет Собой, знаменует явленное. — Вот что означает последний третий шаг призывания к поклону и почитанию Господа Иисуса Христа. Поэтому понятно, что без ясного воззрения духовными, и сердечными очами здесь не возможно обойтись, чтобы не погрешить против Истины.

При этом полезно перевести взгляд со Св. Троицы на икону Самого Иисуса Христа, для тех кто не сделал этого сразу.
Теперь надо оговориться. Здесь я сначала рассматривал изображение Св. Троицы как «общий план», но не умаляя Её сути, а для того лишь чтобы легче понять на наглядном примере как от общего переходить к целому, — в случае когда относительно молитвенного обращения происходит выделение главного в настоящий момент: одного Её лика в образе Христа. Поэтому «общий план» это условность, т.с. апологетический приём. Для тех-же кто читая «Приидите поклонимся…» сразу смотрел на образ одного Христа — тому также понятно, что начальное «Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу» — всего только первый шаг к Нему, где мы обозначаем Его как Бога, что уже доказывается вторым «речитативом», где прямо говориться, что Бог здесь для нас это Цареви — Христос («…Христу, Цареви нашему Богу») как усиление предыдущего высказывания, и его конкретизация. Явно, что здесь добавление слова: «Христос» не могло быть случайным. Те же кто при этом чтении не видят иконы вообще, а прочитывали, — то и они не могут не согласиться с тем, что здесь отмечается явное движение означающее приближение ко Христу, которое невозможно осуществить без всё более, более, и более ясного видиния Его.
Вот здесь мы на данном наглядном примере и понимаем то чем отличается материальное, вещественное от духовного.

«Господи, чтобы мне прозреть!» — тот евангельский нищий;: он был слеп, но слеп лишь материально, — в духе-же своём он ясно видел своего Избавителя, иначе-бы он к Нему не обратился как к именно своему Спасителю. «Вижу Господи, — Ты есть!» — вот зрение умно-сердечное. Чисто духовное.
Точно также и здесь. Верующий стоит на одном месте, и, хоть и кланяется, но рядом с ним обычный человек никого не видит. «Кому он кланяется, здесь-же никого нет?» — может подумать тот не догадываясь о своей духовной слепоте.
Христианин стоит на одном месте, но в духе он далеко отсюда, он на пути к Богу. И движение его тем стремительней, и оправданней (в высшем смысле) чем больше любви он испытывает ко Христу.

«Культ личности». Слова, навязшие в зубах. Слова, в смысл которых никто не вдумывался по-настоящему. Разве что сакраментальное «Был культ, но была и личность».

Откуда взялся культ личности? Что это – явление, из ряда вон выходящее, или…

Начнем с имени. «Сталин». Почему не «Джугашвили»? Зачем жить и править под псевдонимом, когда фамилия известна всем?

Потому что – Сталин.

Сталь. Стальной. Не-человек. То есть – человек, но не из плоти и крови. Из стали.

Чистая мифология.

Советская эпоха вообще чрезвычайно мифологична. Отменив религию, большевики открыли дорогу древнейшим мифологическим представлениям, которые обычно дремлют в подсознании. А тут – вырвались наружу.

Кто сомневается, пусть вспомнит первую строку «Манифеста Коммунистической Партии». Кто там бродит по Европе? – призрак. А ведь это было только начало.

Архаическая культура, как и культура тоталитарного общества – предельно детерминирована. Поступки человека в той и другой расписаны по жесткому сценарию. И не только поступки – расписаны мысли и чувства, которые человек имеет право переживать. Так и другая культура намертво сцементирована системой ритуалов – магических в архаике и политических в тоталитаризме. Причем политические праздники по сути своей – ни что иное, как «переназначенные» архаические. Почему Красный Октябрь не стал «Красным Ноябрем» после смены календаря? Потому что в мифологическом подсознательном восприятии красный цвет ассоциируется с осенью, праздником урожая, торжеством сил жизни. Не ноябрь, месяц холода и увядания, а именно октябрь, праздничная осень.

Примеры подобного многочисленны. Изо всей советской мифологии мы берем один лишь миф – о Сталине.

Итак, миф о Стальном Герое.

Герой-спаситель. Полубог. Не обязательно – дитя богов. Может быть и сыном обычных людей. Только первый признак Героя – неуязвимое тело. В древности – каменное или стальное. О такое тело тупятся вражьи мечи, отскакивают стрелы. Герой, несокрушимый в бою с обычными людьми, и даже не очень-то уязвимый в схватке с чудищами. Герой, которого не может убить никто.

На Кавказе таких героев – множество. Рожденный из камня железный Сосруко, булатный Батрадз… перечислять долго. Знал ли эти сказания Иосиф Виссарионович? Не мог не знать.

Герой – не вполне обычный человек и помимо неуязвимости. Должно быть что-то особенное. Иномирное, инородное. Сталин – грузин. Не русский. Усы, трубка, акцент – из этих трех составляющих его образ складывается и по сей день, начиная с фильмов и кончая анекдотами. Человек, но – не такой, как все.

Герой в мифологии – не просто великий воин. Боевая тема не обязательна. Важнее другое: Герой – посредник между двумя мирами, миром людей и надземным миром. Мифы уверяют: некогда боги сражались с демонами и победили; но потомство демонов расплодилось на земле, и боги послали в мир людей героев – продолжать дело богов. В проекции советской истории этот миф выглядит так: Ленин – творец, одолевший Гидру Капитализма (чем не библейский Левиафан?), а после него бороться с «гаденышами» должен… правильно, наш Стальной Герой.

Бесконечные поиски «врагов народа». Колоссальное число репрессированных. Историки и политологи находят множество ответов на вопрос, почему народ терпел это истребление самого себя. Мифолог даст еще одно («эн плюс первое»): человек подсознательно боится, что тот, кто живет с ним бок-о-бок, на самом деле – нелюдь, дух в обличье человека. Народ, живущий в страхе, в вечной подозрительности: кем на самом деле окажется сосед? При той мифологизированности сознания, которая пришла на смену христианской религиозности, древнейшие верования стали психологической основой идеологии.

Что служит опорой такому народу? – вера. В Вождя.

Культ вождей – весьма своеобразная часть древних цивилизаций. Вожди – реальные люди, а не герои сказаний! – воспринимались как полубоги. Без благословения вождя ни одно государственное событие не могло произойти, будь то начало пахоты или битва с врагом. И Сталин воспринимался в народе во многом именно как такой ритуальный вождь, слово которого обладает магической силой, будь то «Жить стало лучше. Жить стало веселей» или «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Отличие Сталина ото всех последующих руководителей страны заключается в том, что его слова действительно воспринимались народом как магические. Народ ждал веры в живого бога – и Сталин слепил этот образ.

Невольно напрашиваются параллели с первым римским императором Октавианом Августом. И параллели эти касаются не столько истории, сколько религиозной политики. Это идеология нового Золотого Века, настоящего времени как наивысшей точки мировой истории; причем важно не столько утверждение этой позиции «сверху» (все идеологи провозглашают подобное), сколько искренняя вера народа в реальность таких слов. Сходно и обращение к «традициям предков» – недаром во времена Сталина было снято больше исторических фильмов, чем за последующие 50 лет! Но главное – это прижизненная канонизация главы государства. В обоих случаях она шла как «сверху», так и «снизу». И если при Октавиане Римская Империя была застроена храмами в честь Гения (божества-покровителя) императора, то при Сталине его статуи заполонили собою все знаковые места (площади, а также вокзалы – аналог древних перекрестов; кстати, культ Гения Октавиана также был связан с перекрестками).

У древних народов сакральный, ритуальный вождь часто не имел политической (в первую очередь, военной) власти. Сталин же держал в своих руках и ту, и другую власть – будучи политическим главою страны, он подавал себя как сакральный правитель. Богочеловек. Тот, через кого запредельная мудрость нисходит в мир. Ярчайший пример этого – работы Сталина практически по всем отраслям науки. Определение им всех без исключения отраслей и областей жизни страны. Облик Всеведущего Учителя.

Подарки вождю приравнивались к жертвоприношениям: люди стремились отдать ему самое лучшее и тем снискать себе магическую защиту, благословение небес, удачу и т.д. Вспомним, как Музей изобразительных искусств им. Пушкина был фактически превращен в Музей подарков товарищу Сталину: муляжи гигантских дынь и прочих скоропортящихся продуктов, ковры, оружие и сувениры со всего Союза.

Вождю в древних культурах было категорически запрещено ходить по той же земле, что и «простые смертные». Отсюда, кстати, обычай стелить под ноги царственных особ ковры. Сталин в полной мере воплотил эту мифологему в реальной жизни: это и ветка правительственного метро, и многие другие чисто бытовые особенности жизни руководства страны. Но главное — это совершенно ритуальное появление руководителей страны из мавзолея во время парадов. Трудно придумать нечто более мифологичное, чем усыпальница Основателя, откуда Вождь выходит к народу. «Канонизация» Ленина была необходима Сталину именно для того, чтобы он сам мог выглядеть земным воплощением ушедшего «божества», его «наместником на земле».

Это зримое выражение сакральной преемственности, связи времен опять-таки находит параллели в древних культах. Само выставление тела Ленина на обозрение – это очередная возрожденная архаическая традиция. Кельты, например, хранили в доме черепа предков. Тот же обычай блюли многие народы Африки и Центральной Америки (оправляя черепа в бирюзу). Сохранение черепа прародителя в доме обеспечивало потомкам (в их представлении) его магическую помощь; умерший самым тщательным образом «следил» за их жизнью. Всё это преломляется в культе мертвого Ленина. Недаром его портрет должен был быть в кабинете каждого руководителя. Мертвый Ленин и живой Сталин. Каждый человек под их пристальными взглядами с «фотографии на белой стене». Вождь, не просто всеведущий, но – всевидящий. Каждый шаг каждого человека – под недремлющим окон. Свет, горящий в Кремле ночи напролет. Ночные звонки в Художественный театр (и если бы только в него!).

Миф, слепленный из реальной жизни. Эпический Герой, слепленный из реального человека. Могло ли это совершиться только по воле «сверху»? Нет. Это было именно заполнение религиозной лакуны. Массовое сознание лишилось богочеловека Христа – и заменило его богочеловеком Сталиным.

И миф не умер со смертью физического человека. Миф – трансфомировался.

Хрущев попытался предать миф забвению. Вынести тело из мавзолея, снять статуи, перепеть песни в старых фильмах. Но миф не может быть забыт. И «обреченность на забвение» порождает привлекательность запретного. В школьных учебниках семидесятых годов имени Сталина почти нет, но его фотографии – на лобовом стекле грузовиков. «Понижал цены!» – это звучит в брежневском Союзе. Миф о Золотом Веке живет, причем живет не в идеологии – живет в народе. Образ Сталина по-прежнему вызывает полурелигиозное поклонение, только не санкционированное, а наоборот.

Миф оказалось возможным уничтожить лишь анти-мифом. Перестройка, открытие архивов КГБ, посмертная реабилитация репрессированных. Герой превратился в чудовище. Герой теперь выглядит страшнее Гидры. Теперь даже в анекдотах говорят «Сталин был враг народа».

Анти-миф последних полутора десятилетий едва ли ближе к реальности, чем все сталинские мифы прошлых эпох. Вспомним слова Черчиля: «Сталин взял Россию с сохой, а оставил – с атомной бомбой». Это взгляд со стороны; он едва ли возможен изнутри бывшего Советского Союза, где каждый человек сначала отвечает на вопрос, «за» Сталина ты или «против».

Что будет через пару десятков лет, когда умрут последние люди, видевшие эпоху Сталина? Окажется ли возможным тогда освободиться от власти мифа и анти-мифа? Или отсутствие последних свидетелей жизни реального Сталина приведет к новому витку мифотворчества?

предыдущая глава К оглавлению следующая глава

Малый вход

По окончании третьей ектении (малой) открываются царские двери для совершения малого входа, или входа с Евангелием. Если Литургия начинается вечерней, то царские врата открываются тогда же, как и на вечерне, т.е. на «Слава, и ныне». Малый вход должен быть совершен до окончания пения третьего антифона, т.е. с таким расчетом, чтобы с последними словами пения антифона священник (или диакон) был готов произнести слова «Премудрость, прости».

Царские двери останутся открытыми до окончания чтения Евангелия; если Литургия началась с вечерни, то после «Свете тихий» и прокимна они закрываются и открываются после последней паремии перед ектенией; и в таком случае они снова останутся открытыми до конца евангельского чтения.

Для совершения входа священнослужители творят три поклонения перед престолом, и священник подает диакону Евангелие. Ни служебник, ни чиновник не предписывают при этом целовать Евангелие и престол, но повсеместная практика это узаконила . Священнослужители обходят святую трапезу справа, переходят через горнее место, выходят через северные диаконские двери и становятся перед царскими вратами. Впереди их идет свещеносец. Диакон несет Евангелие в обеих руках, прислоняя к груди, и лишь при словах «Благослови, владыко, святый вход» он прислоняет Евангелие к левому плечу, поддерживая его левой рукой.

При этом возгласе он орарем указывает священнику в направлении царских дверей. Священник, если служит без диакона, то тоже несет Евангелие «при персех», т.е. обеими руками, прислонив его к груди. «Крестование», т.е. крестообразное осенение Евангелием на восток, совершается и диаконом, и священником двумя руками, причем Евангелие несколько возвышается для этого действия.

Диакон, начиная вход, т.е. еще в алтаре, говорит: «Господу помолимся», — вслух .

Священник читает προ себя молитву входа:

«Владыко Господи Боже наш, уставивый на небесех чины и воинства ангел и архангел, в служение Твоея славы: сотвори со входом нашим входу святых ангелов быти, сослужащих нам и сославословящих Твою благость. Яко подобает Тебе всякая слава, честь и поклонение, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Из содержания этой молитвы явствует, что со священником сослужат и ангелы, почему и «сослужение это страшно и велико и самем Небесным Силам».

Итак, диакон, стоя уже перед царскими вратами, прислонив Евангелие к груди и указуя орарем правой рукой на восток, обращается к священнику: «Благослови, владыко, святый вход».

Священник благословляет вход словами: «Благословен вход святых Твоих, всегда, ныне и присно и во веки веков». Диакон подает Евангелие священнику для целования и по окончании последнего тропаря третьего антифона совершает «крестование», т.е. указанное крестообразное осенение Евангелием на восток со словами: «Премудрость, прόсти». Диакон входит первым, а за ним и священник, в алтарь; диакон полагает Евангелие на престол. Певцы поют «Приидите, поклонимся».

Этот стих заканчивается словом «аллилуиа», каковое и должно, как указывает славянский служебник (греческий этого примечания не содержит), быть спето один раз, а не трижды, т.к. оно в данном случае относится исключительно к Лицу Сына Божия, а не ко всем Лицам Святой Троицы .

Общая теперь для обеих Византийских литургий молитва входа имела в рукописях IX в. две редакции: теперешняя была достоянием литургии святого Василия, а для литургии Златоуста существовала следующая:

«Благодетелю и всея твари Содетелю, приими приходяшую Церковь, исполни полезное дело каждаго и введи всех в совершенство, а нас удостой Царствия Твоего, благодатию, щедротами и человеколюбием Единороднаго Сына Твоего, с Нимже благословен еси…»

При отсутствии диакона священник совершает вход тем же порядком; прочитав про себя молитву входа и став перед царскими вратами, он поддерживает Евангелие левой рукой, прислонив его к левому плечу, правой благословляет вход с теми же словами, обычно целует Евангелие и по окончании тропаря говорит: «Премудрость, прόсти», — совершив «крестование».

Если священник служит с диаконом, то после слов «Премудрость, прόсти» он, по аналогии с архиереем (чиновник архиерейского священнослужения), прикладывается к малым иконкам, висящим по бокам от царских врат. Сначала он целует иконку Спасителя, потом обращается к свещеносцу, благословляет его, давая ему тем самым позволение войти в алтарь, и потом таким же образом прикладывается к иконе Божией Матери.

Миряне часто принимают это благословение на свой счет и кланяются священнику, что неправильно, ибо это знак свещеносцу, а не преподание мира молящимся.

Малый вход имеет свою историю. В настоящее время значение этого литургического акта почти неизвестно и смысл его непонятен. В глубокой древности Евангелие хранилось не на престоле, а в одной из пастофорий церкви. Древний храм имел два особых помещения, пастофории (coenaculurn, atrium ), из которых одна, протесис, была предназначена для принятия приношений верных. Наш современный жертвенник есть видоизмененный протесис древних храмов, теперь уже неотделенный от алтаря. Другая пастофория, или диаконник, скевофилакия, ризница, была предназначена для хранения богослужебных книг, одежд, священных сосудов и т.д. Когда в древности наступал в Литургии момент чтения алостольских посланий и Евангелия, диаконы отправлялись в ризницу, приносили оттуда писания и читали их, после чего эти книги опять уносились в назначенное для их хранения место, в ризницу. Теперь это осталось только как историческим воспоминанием, ибо Евангелие и до входа, и после него всегда почивает на святом престоле.

Значение слов «Премудрость, прόсти» во время входа объясняется тем, что на Востоке в церквях народу дозволяется в некоторые моменты богослужения сидеть в особых стасидиях, или «формах». В особо важные моменты богослужения сидение в них запрещено, и священнослужитель для указания таких моментов приглашает верных стоять прямо, «просто», а не сидеть. Слово же «премудрость», по объяснению Николая Кавасилы, заимствовано из Еф. 3:10 «многоразличною премудростию Божиею». Литургия представляет икономию спасения рода человеческого, т.е. именно эту многоразличную премудрость. Церковь в своих богослужебных действиях, представляя эту тайну спасения, побуждает верных в особо важные моменты ко вниманию этим апостольским словом.

  1. Булгаков. «Наст.

    кн»., стр. 894, прим. 42. ^

  2. Там же, стр. 895, прим. 44. ^
  3. С. В. Протопопов. «О художественном элементе в православном церковном пении». СПб, 1905, стр. 71. ^
  4. Brightman, LEW, p. 312. ^
  5. дабы ныне соделалась известною через Церковь начальствам и властям на небесах многоразличная премудрость Божия. ^

предыдущая глава К оглавлению следующая глава

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *