Диодор ларионов монах

Диодор ларионов монах

Александр Щипков

Правило двойного перевода

О проблемах внутрицерковной полемики

На сайте «Богослов.ру» была опубликована статья монаха Диодора (Ларионова) «Церковь перед лицом мира: как распутать клубок «сложных» взаимоотношений?». Несмотря на приличный объем этого текста, я читал его, пропуская через себя каждую фразу. С чем-то соглашаясь, где-то огорчаясь. Но главным было чувство доверия к автору.

Ну как не согласиться с тем, что порой «трудно без огорчения смотреть на тех, кто дерзает говорить от имени христиан. Трудно слышать мертвые речи, в которых отсутствует смысл». В самом деле. Разве редко нам приходится слышать формальные проповеди или видеть, как искушения секулярного мира проникают за церковную ограду? Всему этому мы были свидетелями, и не раз. Напоминая нам об этом, автор выражается достаточно резко: это, по его мнению, «дерзость тех, кто говорит от имени христиан». Но, несмотря на резкость, старается не съехать ни в какую идеологию, ни в какую партийность, говорить только о вещах очевидных.

Признаком искренности его намерений становится вот что. Начав с отношений между Церковью и секулярным, автор под конец приходит к другой, неизмеримо более насущной проблеме: как нам, членам Церкви, единоверцам, говорить друг с другом. Говорить о наших расхождениях и противоречиях – но так, чтобы сохранить глубинное родство, единство в вере?

Этим вопросом брат Диодор не начинает, а заканчивает. Примечательно, что отклики читателей на статью также обращены в первую очередь к вопросу о внутрицерковной дискуссии. Например, игумен Петр (Мещеринов) пишет в комментариях, что статья «явно показывает, что мы подошли к границам православной публицистики. Я сам в своё время с этим столкнулся… После таких статей следующим шагом должна стать уже конкретика».

О какой конкретике идет речь? Во-первых, говоря о чем-то, договаривать до конца. «Аргументировать, в чём, собственно, заключается та или иная дерзость тех, кто говорит от имени христиан», – пишет отец Петр. И тут же добавляет: необходимо «соблюдать при этом культуру дискуссии».

Несколько суховатая формулировка («культура дискуссии») не должна нас обманывать. Речь на самом-то деле идет о самом важном.

Как нам, единоверцам, вести себя в ходе дискуссии, чтобы не порвать соединяющие нас нити, не заглушить наше сердечное созвучие в вопросах живой Христовой веры. Как нам не потерять друг друга, несмотря на разницу во мнениях?

Статья самого Диодора – пример осторожного и бережного отношения к потенциальным оппонентам (впрямую он их даже не называет, что, может быть, и напрасно). Но эта статья – счастливое исключение, подтверждающее правило. Несогласие в моральных, социальных, а особенно в политических предпосылках тех или иных идей часто разъединяет членов нашей Церкви. В последнее время эта проблема стоит очень остро. Многие это чувствуют.

Надо сказать, что автор «Церкви перед лицом мира» пока не может нас утешить: он понимает, что внутрицерковная дискуссия заходит в некоторый тупик. Почему? Определенного ответа у Диодора нет.

Я разделяю его озабоченность и готов предложить кое-какие соображения для ответа на этот вопрос.

В 2012 году мы, к счастью, уже прошли стадию ультиматумов, когда в ответ на неудобное возражение (или даже молчание) у некоторых возникало желание громко хлопнуть дверью. Такого уже не будет. Но это не значит, конечно, что мы автоматически научились вести диалог. Мы лишь в начале пути.

Вот Диодор пишет о проповедниках, которые «дерзают говорить от имени христиан», а сами не свободны от лицемерия, стяжательства, каменного бесчувствия. Говорит, не называя имен. Подхватывая эту мысль, тот же самый игумен Петр (Мещеринов) замечает, что в данном пункте дискуссия – и вообще религиозная публицистика – всегда заходит в тупик: «После так поставленного вопроса следующим очевидным шагом будет – назвать этих «тех, кто дерзает». Или же продолжать как заклинание повторять: «кто-то кое-где у нас порой…» Это и есть границы жанра».

Тут отец Петр совершенно прав. Я знаю его публицистику, читаю его записи в блогах, во многом наши позиции расходятся. Но это тот случай, когда я готов согласиться и разделить позицию оппонента.

Любая полемика внутри Церкви должна быть персональной. Без соблюдения личной ответственности за слова и поступки, без называния имен мы ни о чем никогда не договоримся. Мы увлеклись светскими околичностями. В итоге вместо нас, верующих, говорят и спорят фантомы, идейные штампы, риторические фигуры. В итоге энергия полемики уходит в свисток. Разговор заканчивается не начавшись.

Удивительное дело: наши оппоненты предлагают нам устранить из дискуссии личность. Не называть имен, фактически вводя мораторий на критику. Общаться, как бы надев перчатки. Чтобы «спорили» друг с другом не люди, а идеи. Вместо живой дискуссии – борьба деклараций за позиции, и только.

На этот путь нас подталкивают и всевозможные тренды секулярной культуры. Культуры, где логическая аргументация уступила место «дискурсивной борьбе» и «войне образов», сила доказательств – выстраиванию информационной картинки и эмоциональному завлечению аудитории. Этот путь пронизан пафосом постстмодернистской критики с ее призывом устранить из текста автора. Но за констатацией «смерти автора» в свое время угадывался скрытый императив: «Смерть автору!» И это в светском пространстве. А уж внутрицерковная полемика – может ли она вместо живого слова (авторизованного, личного, ответственного) обойтись словом мертвым? Безличным, общеупотребительным? Тогда разговор не получится.

К тому же без называния личностей не может быть ответственности за сказанное. Например, одно дело обвинять в личных проступках священника – будь то сребролюбие, чревоугодие или чинопочитание. Совсем другое дело, когда начинается разговор о том, что внутреннее устройство Церкви – какое-то неправильное, поэтому в ней, мол, такие священники – со «стеклянными глазами» и «мертвыми словами». Или наоборот: они такие потому, что Церковь устроена неправильно.

А ведь это уже откровенная подмена тезиса.

Все-таки о чем идет речь? О том, что батюшка согрешил или что православная культура в школе не нужна? У епископа «Мерседес» или на окраинах храмы строить не нужно? Где имение, а где наводнение? Где хвост, а где собака?

Собственно говоря, так именно и выглядит упомянутая война образов. Где речь должна идти о судебной ответственности или моральном осуждении, разговор вдруг касается увеличения числа епархий, возвращения церковных зданий и Бог знает чего еще.

Так проступки отдельных людей становятся отправной точкой для политических выводов. Это странно. Но ещё более странно видеть, как идейные расхождения ведут к личному разрыву между единоверцами.

Тут я должен высказать одну на первый взгляд простую мысль. Нельзя путать личные отношения и идеологические позиции. В особенности сказанное касается той группы церковного сообщества, которую принято называть либерал-православной.

Проблема церковных либералов в том, что эти две вещи – идеологию и личные отношения – они очень тесно связывают. Если ты не разделяешь их точку зрения, то подлежишь немедленному остракизму. Тебе, что называется, не подают руки. Тогда мы мгновенно забываем, что причащаемся из одной Чаши и расходимся по разным углам – уже не в публицистике (она как раз создана для полемики), – а в реальной жизни. Твой старый знакомый отводит глаза и обходит зигзагом, чтобы не дай Бог не пришлось здороваться за руку.

(Замечу в скобках, что сей античный остракизм – вовсе не аналог христианского обличения. Обличают – личность, буквально «открывают лицо», причем делают это любя. Остракизм же – групповое осуждение частного случая, превращение оппонента в «козла отпущения» и пример для других – чтобы неповадно было).

Комичный критерий «рукопожатности – нерукопожатности», увы, причина многих проблем. И одна из них – в невозможности нормальной дискуссии. Помимо морали, которую нам дает Евангелие, у «рукопожатных» существует еще какая-то специальная мораль, которой ведает лишь ограниченный круг посвященных или просвещенных. И этот круг волен отпускать или не отпускать грехи, накладывать епитимью.

Нерукопожатность – это ведь и есть гражданский аналог епитимьи. Только смысл его далек от церковной практики. Здесь церковность «рукопожатные» дополняют неким странным суеверием. По сути оно – отголосок дохристианских обрядов. Это современный вариант изгнания из племени. Когда-то подобное изгнание погружало человека в состояние социальной ущербности и отменяло обряд инициации. Но, дорогие наши единоверцы, приличествует ли нам, христианам, следовать архетипам языческого мира?

Любопытно, что у церковных (да и светских) консерваторов нет понятия «рукопожатности» или его аналога. Правда, есть строгое различение по принципу «свой – чужой». Они тоже могут быть непримиримыми, хотя говорят не от имени «всех», а строго от имени «наших». То есть по умолчанию признают субъективность своей позиции. Для церковного либерала его позиция – «общепринятый» моральный императив. Подчеркну: не евангельский, а именно общепринятый – вот что удивительно.

На всякий случай оговорюсь: сейчас я критикую оппонентов не за их общественные взгляды или взгляды на внутрицерковное устроение, но лишь за манеру ведения полемики. А точнее, за фактический отказ от полемики, который они, таким образом, совершают. Не подать руки – значит и не разговаривать. Уж какой тут разговор?

Почему в России великий музыкант Юрий Башмет подвергается либеральному остракизму? С какой стати Владимир Познер и другие пытаются заставить его оправдываться за то, что сказал о президенте что-то хорошее, но абсолютно ни к чему не обязывающее?

Итак, важнейший критерий нормальной полемики: в рамках дискуссии обсуждать можно любые темы и называть любые имена.

В либерал-православной тусовке данный критерий не выполняется. Политические пристрастия доминируют здесь не только над личными отношениями, но и над церковными приоритетами. Например, члены сообщества могут поддерживать антицерковные информационные комбинации атеистов-антиклерикалов в силу общности политических интересов. Они не говорят «Стоп!», когда дело касается религии.

Это раздвоение мучительно. Оно требует постоянного самообъяснения и самооправдания. Что вовсе не исключает чувства вины, которое то и дело загоняется вглубь. Этот случай идеально подходит под ситуацию, описанную Диодором: «Состояние раздвоенности сознания, которое свойственно сегодня многим верующим, и особенно священникам, не является естественным для человека».

Да-да. Хотя Диодор в данном случае имел в виду другие примеры лицемерия и фарисейства. Но правда в том, что и указанная тенденция подходит под то же правило. Мы редко её замечаем, а потом вдруг удивляемся, что беседа «не клеится».

Разумеется, обсуждение темы «рукопожатности» (остракизма) в режиме свободной дискуссии сегодня невозможно. Это табу. Не единственное, но важное. Тема табуирована одной из сторон. Попытка говорить о чем-то подобном сходу объявляется либо провокацией, либо «троллингом» – если разговор идет в блогосфере. Таким образом, важнейшая для Церкви тема просто выводится за пределы полемики волевым решением одной стороны. Проигрывают при этом все участники дискуссии.

Разумеется, хватает больных мозолей и у приверженцев других позиций. Вроде бы все мы за свободу мнений, только вот «необсуждаемых» тем при этом непозволительно много.

Вот показательный пример. Задаю в Фейсбуке вопрос своему единоверцу, журналисту-международнику, который годами восхвалял Саакашвили как образец порядочности и демократичности: «Так все-таки имели ли место при Саакашвили пытки политзаключенных или это пропаганда Иванишвили?» Коллега и единоверец отвечает: «Перестань заниматься троллингом».

Я не знаю, может быть, высокая оценка грузинского президента и справедлива. Но почему не ответить на мой вопрос простым «да» или «нет». Неужели сегодня мы не можем позволить себе такую роскошь как прямое высказывание?

Или вот вопрос об общественной позиции людей церкви: допустима ли она? Часто замечал, что моим оппонентам сам этот вопрос кажется недостойным, – если только речь не идет о Болотной. Где-то это можно понять. Ведь и впрямь человек Церкви должен в первую очередь быть «свидетелем божественной истины, – а не идеологом той или иной социальной группы.

Все так. И, конечно, лучше бы было думать только о евангельских истинах. Представить себя живущим в государстве, где все христиане, или, по крайней мере, на Церковь не было никогда никаких гонений. Но у нас другая история. И она нас к чему-то обязывает. Придется опять повторить известную читателю мысль Томаса Манна: «если нам совсем не заниматься политикой, политика рано или поздно займется нами».

Недавно мы в этом убедились на примере Pussy.

Но если мы признаем, что у православных есть общественно-политические интересы (а после антицерковной кампании это отрицать невозможно), мы вынуждены будем признать и другое. Нам придется, хотим мы этого или нет – освоить другой язык помимо миссионерского. Глубинные евангельские истины необходимо будет переводить на язык общественно-политический, на язык идеологии. Потому что в исконном виде они не могут быть услышаны и восприняты обществом, особенно его секулярной частью. Бесполезно говорить об идеологических и политических вопросах только языком церковной проповеди. Перевод здесь, к сожалению, необходим.

Другое дело, что, занимаясь таким переводом, мы берем на себя обязательство совершить и обратный перевод – с газетно-журнального на церковный. С языка идеологии на язык веры.

Да, именно так. А что, церковным иерархам нечего было сказать своей пастве, а Церкви – остальному обществу в 1612-м, 1917-м, 1941-м, 1991-м? Но, заняв ту или иную позицию, мы должны объяснить, почему мы её заняли. Как наша общественная позиция продиктована евангельскими буквой и духом. Да, необходим и обратный перевод.

Вот этого правила двойного перевода мы должны всегда придерживаться. Это тоже условие выстраивания внутрицерковной полемики, гарантия от провалов коммуникации.

Да, у нас разные идеологии: социальные, финансовые, политические. Но у нас одно мировоззрение – евангельское. И мы его порой нащупываем. Правда, пока нам это дается с большим трудом.

Наша задача сегодня – показать, что у нас есть эта общая платформа. Что и одни, и другие и третьи – все они православные, просто с другими взглядами. Мы должны помнить о приоритете личных отношений – и тогда полемика будет иначе выстраиваться. Мы сможем к чему-то прийти, на первых порах хотя бы к точному формулированию своих позиций. Если же мы нацелены на моральное уничтожение противника, то не сможем этого сделать.

Нам нужен консенсус, и неплохо бы помнить о том, что он у нас уже есть. Он аксиоматичен и зафиксирован в Нагорной проповеди. Опускаясь с горних высот евангельской аксиоматики в идеологическую сферу, нужно вернуться обратно вместе. Нельзя терять друг друга.

Пока что мы вынуждены говорить о том, как мы говорим. Вести дискуссию о дискуссии. Здесь потребуется целенаправленная работа как минимум на ближайшие несколько лет.

И все-таки сегодня, мне кажется, мы начинаем нащупывать эту почву под ногами. А дальше – просто остается сделать шаг навстречу.

Диодор (Ларионов)

Диодор

Род деятельности

богослов, патролог, переводчик, специалист по средневековой византийской философии, каноническому праву.

Дата рождения

31 октября 1975 (44 года)

Место рождения

  • Казань, РСФСР, СССР

Национальность

русский

Страна

  • СССР
  • Россия

Традиция/школа

православие

Монах Диодор (в миру Виталий Сергеевич Ларионов; 31 октября 1975, Казань) — богослов, патролог, переводчик, специалист по средневековой византийской философии, каноническому праву, насельник Богородице-Сергиевой пустыни. Занимается переводами, монастырским издательством, научно-богословской работой.

Биография

В 1993 году окончил восемь классов средней школы № 39 с английским уклоном, затем перешёл в физико-математический лицей имени Лобачевского при Казанском университете.

С 1999 по 2000 год учился по аспирантской программе на кафедре филологии педагогического факультета Патрского университета в Греции. Посещал семинар по классическим языкам в Греко-латинском кабинете Ю. А. Шичалина. В 2001 году окончил Московскую духовную семинарию.

По окончании семинарии поступил в Богородице-Сергиеву пустынь в Республике Марий Эл.

В 2010—2011 году участвовал в качестве философского редактора и комментатора в подготовке русского издания книги Клаудио Морескини «История патристической философии».

Богословие

Богословие считает одновременно теоретический и практической дисциплиной. Задачу богословия определяет как создание богословского видения ситуации, в свете которого решение для человека возникает само собой и индивидуально.

Богословие — это такое видение, которое изначально оперирует не концепциями и категориями, а тем, что имеет непосредственное отношение к бытию всякого человека ещё до того момента, когда он задал свой вопрос… При этом богословском видении, которое святые отцы назвали «мистагогией», то есть посвящением в таинства, перед человеческим взором открывается картина того, как Бог устроил мир и совершил его спасение. У человека складывается глубокое внутреннее понимание того, какой дар Бог дал человеку, потому что этот дар мы способны оценить только очищенным умом и очищенным сердцем, иначе он ускользает от нас, даже если мы нечто слышали о нём или прочитали в книгах.

Научное познание в отношении к богословскому исследованию считает инструментом, помогающим использовать ресурсы разума для достижения аскетического идеала. Разум направляет силы души в направлении добродетелей. Добродетель возводит ум к «виртуально-необусловленной реальности», то есть реальности, которая не вызвана необходимостью и возможностью бытия, а сама определяет бытие, будучи источником свободы. Таким образом, нетварная реальность, присущая всякому тварному бытию как внутренний смысл (логос), обосновывает принцип человеческой свободы. В свободном устремлении к Богу и состоит логос человеческой природы, преодолевающей свою ограниченность в соединении с нетварной реальностью божественных энергий. Поэтому учение Григория Паламы об энергиях ставит в основу христологии и сотериологии, при этом для обоснования паламизма активно использует инструментарий схоластики. В целом прослеживается стремление синтезировать различные подходы и привести их к обоснованию основных богословских принципов, прежде всего учения о нетварных божественных энергиях, которое рассматривает как часть христологии.

Одну из важнейших методологических задач богословия видит в соблюдении иерархического порядка бытия — как внутреннего порядка в бытии человека, так и внешнего порядка в структуре тварного бытия космоса. Отсюда, основной проблемой церковной жизни считает подмену главного второстепенным, связывая это с влиянием светских идеологий. Такая подмена приводит к «раздвоенности сознания», которое в богословском плане интерпретируется как влияние несторианства. В решении этих проблем указывает на важность православной христологии.

Внутреннее изменение всегда достигается жизнью в Церкви, участием в таинствах и постоянной духовной работой, которая состоит из созерцательной и практической части. Состояние раздвоенности сознания, которое свойственно сегодня многим верующим, и особенно священникам, не является естественным для человека. Поэтому когда человек приобретает понятие о красоте, возводящее телесные чувства к духовным первообразам, к нему естественным путём постепенно приходит и внутреннее ощущение истины, исправляющее дефекты созерцательной части души, а за познанием истины следует добро, освящающее практическую жизнь. Христианский сознательный подвиг, таким образом, соединяет воедино три неразрывные части внутренней структуры человеческого — и божественного — мира: добро, истину и красоту. Христианину рано или поздно предстоит осознать, что истина — это его судьба.

В этом же контексте рассматривает некоторые богословские предпосылки «Основ социальной концепции Русской Православной Церкви», указывая на недостатки разработанности этого документа с точки зрения православного богословия. Выступает против подмены евангельской проповеди общественной деятельностью (которая часто скрывает внутреннюю обмирщенность, коренящуюся в несторианской христологии), доведенной в своем пределе до отождествления удаления от мира («исихазма») с манихейством. В противоположность такому подходу, православная христология призывает к преображению мира не через общественную деятельность, а через внутреннее очищение и восприятие жертвы Богочеловека Иисуса Христа. В ином случае происходит отождествление «спасения мира» со «служением миру», которое понимается как «социальное служение», причем под последним понимается нравственное улучшение общества; в результате, по мнению монаха Диодора, «возникает новый способ богословствования, который опирается на юридические и социологические понятия и к готовой концепции подбирает те или иные нужные в данный момент цитаты или богословские положения, но который не передает того духа и того сознания, которыми руководствуется Церковь». Выход из этой ситуации видит в возвращении к Христологическому догмату Четвертого Вселенского собора о неслитном и нераздельном соединении природ, которое заключается не только и не столько в разделении природ на божественную и человеческую (следствием чего оказывается и разделение сфер жизни на духовную и материальную), а в их взаимном проникновении и подчинении человеческой природы природе божественной. Поэтому и богочеловеческий организм Церкви целиком и полностью проникнут божественной природой и подчинен ей, вследствие чего и материальная (и общественная) жизнь человека не отделяется от духовной жизни и подчиняется ей. Аналогичный тезисы встречаются в работах прот. Георгия Флоровского (который специально для этого ввел понятие асимметричной христологии), в литургическом богословии архим. Василия Гондикакиса, и у многих других современных богословов.

Монашество рассматривает как синтез теории и практики, обосновывая его с богословских и философских позиций. Видит в монашестве продолжение античной традиции «философской жизни». Христианство, по его мнению, восполняет философию и наделяет её смыслом, помогая видеть обсуждаемые философские предметы в свете благодати. Христианское богословие, по его мнению, наиболее естественным образом выражается в монашеской традиции (обращение, исповедание и свидетельство — как три составляющих христианского предания), поэтому богословие называет «монашеским деланием», хотя при этом не отрицает других подходов.

Впервые в России начал разрабатывать раздел канонического права — монашеское право. Описал источники монашеского права, включив в свой обзор не только документы строго канонического характера, но и святоотеческие правила и уставы монастырей, а также агиографические источники. Указал основные проблемы современного монашеского права:

  • Проблема монастырского управления и отношения монастырей с епархиальной властью;
  • Принцип избрания игумена братством;
  • Степени монашества и, как следствие, проблема идентичности;
  • Проблема истолкования монашеских обетов и опасности манипулирования (в связи с обетом послушания);
  • Проблемы духовного руководства в монастырях;
  • Проблема богословской интерпретации монашеской жизни.

Труды

Статьи

  • Аскетическое богословие старца Иосифа Ватопедского / Вступительная статья // Старец Иосиф Ватопедский. Слова утешения. — Богородице-Сергиева пустынь, 2008. Онлайн публикация в четырех частях // Богослов.Ru, 2008
    • Часть первая: путь опытного богопознания;
    • Часть вторая: покаяние и преображение человеческой природы;
    • Часть третья: богоуподобление через богоподражание;
    • Часть четвертая: домостроительное дело Сына Божия.
  • Pro domo sua: Несколько слов о православии и национальном патриотизме // Богослов.Ru, 2009
  • «В мире, но не от мира»: К вопросу о богословии социального служения // Богослов.Ru, 2009
  • О некоторых проблемах интерпретации наследия святителя Григория Паламы // Богослов.Ru, 2009
  • Дальнейшие разъяснения о проблемах интерпретации наследия святителя Григория Паламы // Богослов.Ru, 2009
  • О борьбе идеологий и церковном сознании // Богослов.Ru, 2010
  • Что такое богословие? // Богослов.Ru, 2012
  • «Пути» греческого богословия // Богослов.Ru, 2012
  • О некоторых проблемах монашеского права: в связи с дискуссией вокруг проекта «Положения о монастырях и монашествующих» // Богослов.Ru, 2012
  • Чудеса в решете. Рецензия на книгу архим. Тихона Шевкунова «Несвятые святые». Совместно с Марией Игнатьевой // Журнал «Континент», второй квартал 2012. Французский перевод: Moine Diodore (Larionov) et Marie Ignatiev. Miracles à gogo // Le Messager Orthodoxe, № 154 (I-2013), 101—107.
  • Церковь перед лицом мира: как распутать клубок «сложных» взаимоотношений? (Богослов. Ru, 2013)
  • Размышления над кинокартиной «О людях и богах» (Des homes et des dieux). Франция, 2010. Режиссёр Ксавье Бовуа (Богослов. Ru, 2013)
  • В Церкви нет процедуры «деканонизации» (Нескучный сад, 2013)
  • О вовлеченности в политику и частной жизни (Киевская Русь, 2013)
  • Священство как сословие (Киевская Русь, 2013)
  • О духовной и канонической ответственности рясофорных иноков (Церковный вестник, 2013)
  • Левиафан (Правмир, 2015)

Переводы

  • Старец Иосиф Ватопедский. Ватопедские оглашения. — Богородице-Сергиева пустынь, 2006.
  • Старец Иосиф Ватопедский. Слова утешения. — Богородице-Сергиева пустынь, 2008.
  • Архимандрит Василий Иверский. Входное: Элементы литургического опыта таинства единства Православной Церкви. — Богородице-Сергиева пустынь, 2010.

Интервью

  • Богословие как монашеское делание // Богослов.Ru, 2014

Цикл бесед на телевидении

  • Беседы с монахом. Часть первая (Телеканал ГТРК «Марий Эл»)
  • Беседы с монахом. Часть вторая (Телеканал ГТРК «Марий Эл»)
  • Диалог с монахом: монашество и современность (Телеканал ГТРК «Марий Эл»)
  • Диалог с монахом: начало монашеского пути (Телеканал ГТРК «Марий Эл»)

Отзывы

Некоторыми церковными и светскими учёными Диодор назван одним из самых перспективных молодых богословов Русской православной церкви. В частности, патролог А. Г. Дунаев отозвался о нём как об одном из наиболее ярких представителей современного русского богословия. Преподаватель факультета философии МГУ Максим Горюнов ставит его в ряд с ведущими богословами и публицистами Русской православной церкви и приводит в пример как «талантливого молодого теолога». Рецензия монаха Диодора на фильм Андрея Звягинцева «Левиафан» вошла в двадцатку текстов, отобранных телеканалом «Дождь» для обязательного прочтения.

В то же время консервативные православные активисты, в частности, Кирилл Фролов, считают монаха Диодора «русофобом», пропагандистом «восточного папизма» и представителем «антицерковной оппозиции». Яков Кротов относит его к «ложной оппозиции».

Примечания

  1. https://www.facebook.com/mon.diodoros/about?section=education&pnref=lhc
  2. Греко-латинский кабинет
  3. «История патристической философии» Клаудио Морескини: отправная точка для научного поиска
  4. 1 2 Богословие как монашеское делание (недоступная ссылка). Дата обращения 6 февраля 2015. Архивировано 28 апреля 2015 года.
  5. Церковь перед лицом мира: как распутать клубок «сложных» взаимоотношений? (недоступная ссылка). Дата обращения 6 февраля 2015. Архивировано 14 мая 2013 года.
  6. «В мире, но не от мира»: К вопросу о богословии «социального служения» (недоступная ссылка). Дата обращения 6 февраля 2015. Архивировано 26 июля 2014 года.
  7. Подробнее см. в: «В мире, но не от мира»: К вопросу о богословии «социального служения» Архивная копия от 26 июля 2014 на Wayback Machine
  8. 1 2 О некоторых проблемах монашеского права: в связи с дискуссией вокруг проекта «Положения о монастырях и монашествующих» (недоступная ссылка). Дата обращения 6 февраля 2015. Архивировано 23 июля 2014 года.
  9. О духовной и канонической ответственности рясофорных иноков
  10. Темный век светлейшей Церкви. sputnikipogrom.com.
  11. 20 текстов о «Левиафане», которые надо прочитать. tvrain.ru.
  12. Диомидовщина, диодоровщина…
  13. Заметки по истории России XXI века. Диодор Ларионов: Ложная оппозиция. krotov.info.

Ссылки

  • Страница Диодора (Ларионова) в Живом журнале
  • Страница Диодора (Ларионова) в социальной сети Facebook
  • Диодор (Ларионов), монах на сайте Богослов.ру

«Покаяние пусть приносят те, кто довел ситуацию до такого абсурда» Специалист по каноническому праву монах Диодор (Ларионов) — о конфликте РПЦ и Константинополя

Митрополит Иларион (Алфеев), глава Отдела внешних церковных связей РПЦ, объявляет о разрыве евхаристического общения с Константинопольским патриархатом. 15 октября 2018 года, Минск. Максим Малиновский / AFP / Scanpix / LETA

15 октября синод РПЦ разорвал евхаристическое общение с Константинополем. В решении говорится, что это произошло из-за «антиканонических действиях Константинопольского Патриархата, вступившего в общение с раскольниками на Украине и посягающего на каноническую территорию Русской Православной Церкви». Редактор «Медузы» Александр Борзенко попросил специалиста по каноническому праву монаха Диодора (Ларионова) объяснить, что такое каноны, действительно ли этими древними постановлениями руководствуются в 2018 году и насколько обоснованы претензии Москвы к Константинополю.

Недовольство РПЦ вызвало решение Константинопольского патриархата дать томос об автокефалии (то есть полную церковную независимость) украинской православной церкви, которая пока еще не создана. Предполагается, что новую структуру создадут на основе двух неканонических украинских церквей — УПЦ Киевского патриархата и УАПЦ; туда смогут войти и приходы УПЦ Московского патриархата.

11 октября синод Константинопольского патриархата принял в этом отношении два важных решения. Во-первых, признал недействительным акт о лишении сана и отлучении предстоятелей тех самых неканонических церквей, принятый РПЦ в 1990-х годах. Во-вторых, отменил действие грамоты 1686 года, в котором патриарх Константинопольский Дионисий передал Киевскую митрополию в управление Москве. В ответ на это синод РПЦ решил разорвать с Константинопольским патриархатом евхаристическое общение.

Суть конфликта (коротко)

«Решение канонических вопросов может длиться несколько поколений»

— Что такое каноны? Это вроде законов?

— Совершенно верно. «Канон» (по-русски — правило) — это практическая норма христианской жизни.

— Кто и когда их придумал?

Такое название стало использоваться в эпоху формирования церковного права (IV—VIII века) для отличия от догматических постановлений соборов («орос»), с одной стороны, и государственных законов («номос»), с другой. В античности и в Средние века все три составляющих — каноны, оросы и номосы — выполняли свои функции в регулировании церковной веры и жизни.

Оросы описывали так называемое «правило веры», то есть вероучение, теорию. Каноны служили ориентирами, конкретизирующими догматические принципы в практическом смысле. Государственные законы в первую очередь регулировали отношения государства с церковью, но также во многом касались и внутренней жизни церкви, поскольку как в христианской Римской империи, так и в Византии православие было государственной религией.

Со временем, когда канонов и гражданских законов накопилось очень много, в практику церкви стали входить так называемые «Номоканоны», то есть сборники актуальных канонов и гражданских законов, касающихся церкви. Наиболее авторитетный из них — «Номоканон», составленный патриархом Константинопольским святым Фотием.

Сегодня, ввиду того, что гражданское законодательство изменилось, не все византийские законы могут быть применены в церкви (а те, которые могут быть применены, должны применяться — например, постановления императора Юстиниана о том, как должны жить монахи). Однако, по мнению большинства канонистов, «Номоканоны» играют определяющую роль в истолковании тех или иных канонических казусов. Все важнейшие канонические сборники, действующие в православии, составлялись именно в рамках Константинопольского патриархата.

— Кто решает — нарушены каноны или нет? Есть какой-то межцерковный суд вроде Европейского суда по правам человека?

— Поскольку церковь с точки зрения верующих — не совсем земная организация, то богословы всегда осознают, что в конечном итоге сложные церковные вопросы решает сама церковь и действующий в ней Дух. Формы такого решения могут быть различными и осуществляться не мгновенно, а спустя какое-то время. Есть случаи, когда решение канонического вопроса длилось несколько поколений.

Межцерковный суд в церкви есть: это соборный суд четырех древних патриархатов, возглавляемый патриархом Константинопольским. Либо, в расширенном виде, собор всех поместных церквей, который также возглавляет предстоятель Константинопольского патриархата.

На уровне епархиальном вся судебная власть принадлежит исключительно архиерею . Когда речь идет о суде над архиереями, то здесь действует тот принцип, что один архиерей не вправе судить другого, поэтому на уровне поместной церкви и на уровне межцерковных отношений действует суд собора архиереев, возглавляемого первенствующим иерархом. Как патриарх Московский может судить архиереев Русской православной церкви лишь в качестве первенствующего члена синода РПЦ, а не лично, так и на уровне межцерковных отношений судить того или иного патриарха может собор четырех патриархатов (или в расширенном виде собор всех поместных православных церквей), созываемый и возглавляемый первенствующим иерархом Вселенского православия, патриархом Константинопольским.

«По мнению Константинополя, украинская митрополия никогда не была в юрисдикции Московского патриархата»

— Что такое «каноническая территория?» Украина — независимое государство, почему Москва и Константинополь считают ее своей?

— Каноническая территория — это юрисдикция той или иной поместной церкви. Границы поместной церкви теоретически никак не зависят от границ государств, более того, в 1872 году на Константинопольском соборе была осуждена ересь «филетизма» (зависимости церковной автокефалии от национальной принадлежности). Таким образом, тот факт, что Украина — независимое государство, никоим образом не влияет на юрисдикцию Украинской церкви. Расхождение Москвы и Константинополя в этом вопросе лежат в различной интерпретации исторических документов, в частности, тех, которые относятся к передаче Киевской митрополии Московскому патриархату в 1686 году.

Страница монаха Диодора в Facebook

— Московский патриархат настаивает, что, по канонам, Константинополь должен считаться с мнением других церквей. Это так?

— Совершенно верно. Константинополь в вопросах межцерковных отношений должен исходить из принципа соборного решения четырех древних патриархатов как минимум. Но это касается отношений между соборно подтвержденными поместными церквями; например, сейчас есть конфликт между Иерусалимским патриархатом и Антиохийским патриархатом по поводу юрисдикционной принадлежности Катара. И в этот вопрос Константинополь не может вмешаться в одностороннем порядке, так как это — межцерковная проблема, возникшая между двумя древними патриархатами. В церковном праве различаются древние автокефалии, установленные на Вселенских соборах, и новейшие автокефалии, дарованные Константинополем (часто вынужденно, во избежание раскола), иногда с одобрения других патриархатов.

— Почему же Константинополь вмешался в украинские дела?

— Здесь Константинополь исходит из того, что Украина, переданная во временную юрисдикцию Московскому патриархату, никогда в реальности не переставала быть частью Константинопольской церкви. Два документа 1686 года, на которых, собственно, основывается идея принадлежности Киевской митрополии Московскому патриархату, содержат такие условия:

1. Митрополит Киева может, «если случится нужда» (имеется в виду война или смута), хиротонисаться (то есть производиться) на свою кафедру от рук патриарха Московского при условии, если это не может исполнить патриарх Константинопольский;

2. Патриарх Константинополя, тем не менее, всегда должен поминаться украинским первоиерархом во время литургии в первую очередь, то есть как первенствующий иерарх этой церкви (поминовение на литургии — основной элемент церковного единства в православном мире, который свидетельствует о юрисдикционной принадлежности той или иной территории).

По мнению Константинополя, которое было высказано недавно на сайте Константинопольской патриархии, подчинение Киевской митрополии Москве произошло по икономии (то есть исходя из стесняющих обстоятельств, временно); ограничивалось лишь дарованием возможности хиротонии митрополита Киевского патриархом Московским.

Также Константинополь полагает, что данное патриарху Московскому право хиротонии митрополита Киевского, который, согласно документу, должен избираться клиром и народом Киевской епархии, указывает на степень ее автономии, которая определяется Константинополем, а не Москвой. То есть из документов 1686 года следует, что фактически Москва не имеет права даровать автокефалию Украинской церкви. А именно такое право Москва с какого-то времени присвоила себе в отношении Украинской митрополии.

Таким образом, тот факт, что в качестве основного условия передачи Киевской митрополии под юрисдикцию Москвы указывалось поминовение патриарха Константинопольского митрополитом Киевским в качестве своего первоиерарха, означает, согласно Константинополю, что Украинская митрополия никогда не была «канонической территорией» Московского патриархата. Константинополь указывает, что передача прав хиротонии другому предстоятелю является канонически законной практикой, принятой даже сегодня, поэтому и случай с Украинской митрополией никоим образом не противоречит такой практике.

— Можете привести пример?

— Например, области Северной Греции, включая Салоники и другие крупные центры, принадлежат Константинопольскому патриархату и обозначаются как епархии «новых земель». Однако право хиротонии митрополитов этих областей передано Константинополем Элладской православной церкви. Если бы руководство Элладской церкви вдруг решило, что такое право означает юрисдикционную принадлежность этих территорий к «канонической территории» Элладской церкви, а какие-либо действия Константинополя на этих территориях назвало бы «вторжением», то это было бы похоже на конфликт Москвы и Константинополя по поводу юрисдикции Украинской церкви.

«Если Русская церковь провозгласила автокефалию самостоятельно вопреки канонам, то почему Украинская церковь не может поступить так же?»

— Каноны позволяют Константинополю давать автокефалию новым поместным церквям?

Таких канонов не существует. На практике Константинополь никогда самостоятельно не пытался дать кому-то автокефалию. Все автокефалии возникали как национальные движения внутри поместных церквей, отделялись от главенствующей церкви и самостоятельно провозглашали автокефалию, зачастую уходя в раскол. Ради уврачевания расколов Константинополь часто шел навстречу и даровал автокефалию таким церквям, чтобы сохранить единство православия.

Даже Русская православная церковь провозгласила свою автокефалию самостоятельно в 1441 году, отказавшись принимать униатского митрополита Исидора. За два года до этого на Ферраро-Флорентийском соборе была заключена уния с Римской католической церковью, согласно которой православная церковь должна была признать католические догматы и власть папы, при условии сохранения своих обрядов. В 1448 году без согласования с Константинополем на московскую кафедру был избран митрополит Иона. Когда в Константинополе уния была упразднена, московская митрополия все равно продолжила самостоятельное избрание и поставление своих первоиерархов в нарушение канонического церковного порядка.

Московскую автокефалию можно считать законной лишь с 1589 года, когда Русской церкви было дано патриаршество, или даже с 1593-го, когда автокефалия и патриаршество было признаны всеми четырьмя древними патриархами. Если Русская церковь провозгласила автокефалию самостоятельно вопреки канонам, то почему Украинская церковь не может поступить так же — особенно, если другого пути к обретению автокефалии не прослеживается? Я абсолютно не сторонник таких канонически неправомерных действий, но хочу напомнить, что именно так поступил митрополит Киевский Филарет вместе с митрополитом Мстиславом и Владимиром, провозгласив самостоятельно автокефалию Украинской церкви в 1992 году.

— Синод РПЦ отлучил от церкви и Филарета, и его единомышленников. Константинополь имел право отменять это решение?

— С точки зрения Константинополя, имел. Как видно из вышесказанного, Константинопольский патриарх полагает, что действует в рамках своей компетенции на своей канонической территории. Об этом же свидетельствуют все существующие по данному вопросу документы. Московская сторона ссылается на каноны, запрещающие клирикам одной епархии вмешиваться в дела другой. Константинополь не имеет права вмешиваться в дела епархий, находящихся на территории других автокефальных церквей (об этом ясно говорит авторитетный толкователь канонов преподобный Никодим в комментарии к 9-му правилу Четвертого Вселенского собора). Но в данном случае он отменил решение Московского патриархата об анафеме митрополита Филарета на том основании, что Московский патриархат превысил свои полномочия в случае с митрополитом Филаретом, поскольку самостоятельно анафематствовал иерарха, находящегося в каноническом подчинении другому патриархату. Надо отдать должное патриарху Варфоломею и его синоду: они пошли гораздо дальше и отменили грамоты патриарха Дионисия от 1686 года о временных правах Московского патриарха в Киевской митрополии. Такого хода никак не ожидала московская сторона. Образно можно сказать, что в то утро чиновники Московской патриархии проснулись в новом и непривычном для себя «каноническом пространстве».

«Я совершенно не понимаю, на каком основании некий чиновник может определять, когда и в чем каяться православному верующему»

— В современном мире патриархаты всерьез считаются с канонами? Или это скорее для проформы?

— В большинстве случаев патриархаты всерьез относятся к каноническому праву и никогда его не нарушают. Особенно тщательно к канонам относятся греки. Что касается Московской патриархии и тех патриархатов, которые зависят от Москвы, то здесь уже почти на официальном уровне провозглашается бессмысленность канонов и их недейственность.

Чиновники нашей патриархии ссылаются на каноны только тогда, когда, по их мнению, им это на руку, однако, в большинстве случаев, все равно садятся в лужу, так как их манипуляции с канонами показывают, что они совершенно не могут мыслить в рамках общего канонического права.

Личный архив монаха Диодора

— Почему реакция Московской патриархии на действия Константинополя настолько агрессивна?

— Потому что Московская сторона слишком инертна: она действует на основании того представления о церковной истории, которое сложилось в императорской России и было закреплено в Советском Союзе. В современной интерпретации советское сознание получило свое выражение в идеологии «русского мира», основным выразителем которой стал нынешний патриарх Московский Кирилл. Агрессивность объясняется тем, что церковные чиновники московской стороны никак не ожидали того, что их позиция окажется столь слабой и провальной.

— Киевская митрополия в XVII веке и нынешняя Украинская православная церковь Московского патриархата все-таки сильно отличаются и по размеру, и по составу. Разве справедливо ссылаться в 2018 году ссылаться на грамоту, которой уже больше 300 лет?

— В грамоте 1686 года речь шла о Киевской митрополии как таковой, без упоминания епархий, входящих в ее состав. Были описаны обязанности Киевского митрополита и патриарха Московского в отношении к Киевскому митрополиту. Изменение в составе епархий никоим образом не влияет на эти фундаментальные принципы. Если бы Московская патриархия озаботилась этим вопросом раньше, она могла бы перевести часть епархий под свою юрисдикцию, но она допустила власть Киевского митрополита над всеми епархиями, которые сейчас оказались в Киевской митрополии, поэтому здесь разговор окончен. Московская церковная дипломатия здесь в очередной раз проиграла, показав полностью свою некомпетентность.

— После разрыва общения с Константинополем многие цитировали священника Игоря Якимчука из ОВЦС, который сказал, что за отказ от выполнения решения синода для мирян предусмотрено «покаяние на исповеди в непослушании церкви». Это действительно так работает?

— Это никак не обосновано. Разрыв отношений между Московской патриархией и Константинополем обусловлен дипломатическим конфликтом, в котором многое определяется политической конъюнктурой. Здесь нет какого-либо догматического основания, которое могло бы стать препятствием причащаться человеку из России в храме, находящемся в юрисдикции Константинопольского патриархата. Причащаться нельзя, когда есть ересь, в ином случае нет никаких препятствий для причащения верных. Более того, находясь на богослужении в храме на канонической территории Константинопольского патриархата, любой человек, независимо от национальности и страны, из которой он приехал, становится членом местной евхаристической общины.

Слова протоиерея Игоря Якимчука демонстрируют политическую ангажированность и безнаказанность чиновников Московской патриархии, которые дерзают теперь высказываться о том, каким образом православным верующим следует сообразовываться с идеологической линией их группировки. Я совершенно не понимаю, на каком основании некий чиновник может определять, когда и в чем каяться православному верующему.

Слова о «послушании Церкви» здесь звучат особенно издевательски. Послушание, хотя это и довольно дискредитированное сейчас понятие, подразумевает следование церкви, а не тем ошибочным действиям чиновников Московской патриархии, которые с какой-то стати вдруг подумали, что могут выражаться от лица верующих. На мой взгляд, любой верующий Русской православной церкви сегодня совершенно беспрепятственно может причащаться в храмах Константинопольского патриархата. А покаяние пусть приносят те, кто довел ситуацию до такого абсурда.

  • Напишите нам

Мон. Диодор (Ларионов) о состоянии российского монашества и не только

«…Для монастыря в наше время — самая большая проблема в том, что туда попадают люди с ослабленной волей, с отсутствием интеллекта (хотя бы среднего IQ), не видящие какого-то убедительного и ясного смысла в своей жизни и поэтому неспособные к созидательной деятельности. Эта проблема, конечно, шире проблемы монастырей — скорее, это свойство современного «религиозного» сознания как такового. «Религиозного» в кавычках, потому что речь идёт о специфической религиозности, то есть о ситуации, когда психически нездоровый человек со слабой волей, отсутствием интеллекта и ясного понимания смысла своего существования испытывает слабость и страх перед лицом реальности, а потому ищет опоры в чём-то «сильном», которое, по его мнению, и есть Бог. Но правда в том, что это не Бог.
…Попадая в религию, становясь «православным», человек зачастую находит в ней оправдание своего отказа от некоторых признаков, характеризующих человека — разумности, воли, рассуждения, свободы. Таким образом создаётся православная квазирелигиозность, со своими правилами, своей аскезой, своим «Богом», в которой находит себе уютное существование огромная масса «верующих». Это своеобразная вера в Бога-защитника, Бога-помощника, — но без морального сознания, без честности перед собой и людьми, без какой-либо духовной ответственности. Не случайно мем о «ПГМнутых» верующих получил такое распространение: он просто зафиксировал крайние проявления одной общей тенденции — целого течения, в русле которого движется основная масса верующих.
К сожалению, следует констатировать тот факт, что такая ложная религиозность сложилась уже давно и привела в действие механизм самовоспроизведения. Вместо того, чтобы человек в православии получал исцеление и духовное выздоровление от своих недугов, прежде всего — в области свободы воли, духа (ума) и сердца, он ещё более укрепляет в себе основные проявления болезни, чем делает своё выздоровление практически невозможным. Нужно признать, что функцию самовоспроизведения, благодаря которой происходит передача заразы, берут на себя церковные структуры — теперь даже и официальные. В этом отношении книга еп. Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые», например, сыграла роль матрицы, связывающей феноменологические коэффициенты деструктивного культа, а потому вполне заслуженно ставшей «книгой года». Подавляющая часть архиереев вполне устраивает безволие и духовно-интеллектуальное убожество паствы по вполне банальной причине: с одной стороны, глупость других оттеняет их собственную «мудрость», с другой стороны безвольными и психически нездоровыми людьми легче управлять и манипулировать (называть белое чёрным, и наоборот). Но дело не ограничивается банальными причинами: основная причина всё-таки в том, что они себе не представляют иной религиозной жизни и и иной религии, кроме той, на которой выросли сами (самовоспроизведение). Поэтому они просто транслируют «предание старцев», — того, что произошло не от Христа, Который исцеляет от болезней, а того, что произошло от людей, научившихся оправдывать свои духовные болезни и выдавать их за метод исцеления.
Поэтому нужно понимать, что проблема монастыря — это просто продолжение той проблемы, которая начинается в религиозных структурах и преподносится как норма приходящим в церковь неофитам. А проблема человека, оказавшегося в монастыре, — это проблема его религиозного сознания ещё с того момента, как он пришёл в монастырь, и даже с того момента, как он вообще пришёл в Церковь.
Диодор Ларионов

Монах Диодор (Ларионов)

Мария Игнатьева

Чудеса в решете

Любой художественный текст подчиняется жанровым законам литературы, точно так же как определённым канонам следуют жития святых или церковная гимнография. Однако степень осознанности этого подчинения в художественной литературе гораздо ниже, чем в собственно религиозном творчестве, целью которого является не столько реализация творческого потенциала автора, сколько выражение общего церковного учения. Внешняя свобода художника, повествующего о личном опыте, обманчива: попробуй любой из нас начать рассказывать большой аудитории о чём-нибудь личном, как тут же почувствует, что говорит на каком-то не своём языке, не том, на котором привык изъясняться в узком кругу. Мастерство писателя и заключается в умении говорить собственным языком, но даже и в этом случае будут действовать определённые законы, наработанные веками. Не является исключением и так называемая «церковная литература», в которой прихотливо переплетаются черты агиографии, мемуарной литературы, исторического анекдота и эссеистики.

Из общего числа произведений, написанных представителями церковного мира и посвящённых жизни этого мира, выделяется книга архимандрита Тихона Шевкунова «Несвятые святые» — «замечательный образец», по выражению одного рецензента, «подлинно православного современного литературного творчества». Популярность издания, о котором свидетельствуют его огромные тиражи, делает его событием в литературной жизни России.

Пока читаешь эту книгу, не покидает ощущение, что в руках у тебя медовый монастырский пряник, вкусив которого, совершенно естественно бросить всё и погрузиться в эту чудесную реальность. Есть только одна червоточина, она-то и не позволяет отнестись к этой книге иначе как к беллетристике, а значит и внушает недоверие к общему посылу о том, что монастырь это радостный и таинственный мир: слишком все хорошо и гладко, именно что успешно, сложилось у самого рассказчика, как будто провидению только одного и нужно было, чтобы автор познакомился со всеми великими современниками, чтобы он постоянно спасался из разных передряг, чтобы ангелы охраняли его и относили туда, где больше некому попить исчезающего нектара.

Если говорить вообще о жанрово-стилевых особенностях литературы на церковные сюжеты, создаваемой современными православными авторами, то можно заметить, что здесь мы нередко имеем дело с русской волшебной сказкой в псевдо-византийских тонах. Емеля едет на печи и, ведомый верой в чудо, преодолевает «искушения» и побеждает врагов. Колобок, ушедший от дедки и от бабки, беспорядочно перекатывается с места на место, встречая разных зверей, которые возникают в качестве неких фольклорных «искушений», и только лиса остужает глупца, доверившегося притворной похвале. Такова художественная специфика текста, в котором фольклорная пропедевтика сочетает элементы пикарески и лубка. Вмешательство невидимых сил отвечает суеверной жажде чуда, и сопутствуя в перипетиях, побуждает верить в то, что вовремя перекрестившись, человек спасётся от неприятностей этого и будущего века.

Вот и сам автор рассматриваемой книги, словно бы подтверждая эту мысль, предваряет своё повествование такими словами: «Об этом прекрасном мире, где живут по совершенно иным законам, чем в обычной жизни, мире, бесконечно светлом, полном любви и радостных открытий, надежды и счастья, испытаний, побед и обретения смысла поражений, а самое главное, — о могущественных явлениях силы и помощи Божией я хочу рассказать в этой книге». Таким образом, «самое главное» в книге, по замыслу автора, — это не воспоминания о людях и событиях, а описание «особых законов» религиозного мира, которое на практике превращается в историю о «чудесах Божиих», кропотливо собранных автором на жизненных перекрёстках. Что же происходит на самом деле, когда чудо становится смыслом «радостных открытий» и гвоздём сюжета? Как практически осуществляется данный замысел в рецензируемой книге?

Вот как, скажем, начинается один из рассказов, в котором некоему дьякону падает на голову кирпич: «Что такое случайность? Почему кирпич падает на голову именно этому прохожему — одному из тысяч? Подобного рода глубокомысленные размышления волнуют человечество тысячелетиями. Однажды троице-сергиевский благочинный…» и т.д. По ходу сюжета выясняется, что некий дьякон заставил молодых ребят тяжело работать на солнцепеке, сам уселся в тенёк, и вот только что усевшись, получил кирпичом по голове. Один из знаменитых печёрских старцев объясняет случившееся тем, что дьякон, досадивший молодым людям, годами не исповедовался. А весь рассказ кончается так: «Мы… отправились в обратный путь, дорогой рассуждая, отчего и зачем в нашей жизни вдруг появились эти горы, новые люди и все эти необычные приключения».

Итак мы видим: «глубокомысленное размышление», нравоучительный сюжет и расплывчатый конец. В действительности, ничего кроме анекдота тут нет, осмысления поверхностны, а трактовки непроверяемы, и всё это приложено к по-настоящему интересной, но на бегу сообщённой истории о нелегальном перевозе одного печёрского монаха в Кавказские горы. История эта оказалась лишь поводом для простого внушения: не будешь причащаться, получишь кирпичом по голове. Именно так и строится русская волшебная сказка: вовремя оказанная помощь оборачивается своевременной удачей, а мораль так же бесхитростна, как механистичны и падающие с неба поощрения и наказания.

В том же ряду «невероятных свидетельств промысла» — рассказ о чёрном пуделе в доме у женщины, увлекавшейся эзотерикой. Пудель этот, который бросился на автора, пришедшего освящать квартиру по просьбе её отца, конечно, не мог не быть чёрным, как Мефистофель, олицетворяя собой демонические увлечения хозяйки (соответственно, у хорошей христианки, по символической сказочной логике, могла бы быть только беленькая болонка, которая, завидев человека в рясе, кротко ложилась бы у его ног). И вот, когда один из гостей привёз в подарок на новоселье статую Мефистофеля, «дорогую скульптуру знаменитого каслинского литья», это совпадение, — ведь только что говорили о Мефистофеле, — не могло не вызвать священного трепета у всех присутствующих. Назидательность истории очевидна: пудель разоблачён, скульптура Мефистофеля утоплена в Яузе, а читатель вздыхает с облегчением, поскольку все эти удивительные комбинации аллегорий и символов приводят к ожидаемому чуду — женщина оставляет занятия эзотерикой, а её отец начинает ходить в храм.

Чудеса сеются золотым дождём через решето авторской памяти, тщательно отбирающей по самому себе положенному закону: где вера, там и чудо, и наоборот. По молитве приезжает спасательная машина, находится проданная букинисту книга, отыскивается вор и Интерпол возвращает деньги и т.д. Разумеется, рассказы непременно сопровождаются соответствующим назиданием. Однако сказка, хотя и содержит долю практического нравоучения, не всегда уместна, потому что жизнь далеко не сказка. Когда плут Чичиков путешествует от одного помещика к другому, непринуждённо болтая, но при этом хитроумно добиваясь своей цели, сама анекдотичность сюжета, очевидная всем читателям, подразумевает абсурд и глупость отношений, построенных на лжи и корысти. Нелепость многих церковных историй в том, что анекдот здесь принимается за чистую монету: это уже не конструирование абсурда ради выявления истины, а сама евангельская истина, рассказанная в виде занимательного анекдота. Так что читатель уже не удивляется встречающимся в книге о. Тихона неуместным шуткам и порой кощунственным аллюзиям, в том числе и легкомысленному истолкованию промысла Божия, который неизменно оказывает автору покровительство на протяжении всего повествования. В контексте такой реализации жанра вполне естественным оказывается и то, что рассказчик создаёт из своей жизни литературную сказку, а затем и сам начинает в неё верить. Пряник съедает пряничника.

В книге много интереснейших фактических данных о церковной жизни 70-х-80-х годов, о традиции, о живых людях и их отношениях. Эта часть повествования, избавленная от неуклюжего обрамления, восхищает и вдохновляет. Но так ли уж необходимы эти неловкие литературные приёмы, когда задача дидактического христианского текста состоит не в том, чтобы увести читателя в несуществующий, придуманный «чудесный» мир, а наоборот, в том, чтобы вывести из сказки и поставить человека лицом к лицу перед миром и самим собой — как бы это ни было болезненно и страшно?

Когда речь идёт о спасении и когда неуместна сказочная правда, тогда появляется необходимость в правде Божией. Евангелие — пожалуй, единственная книга, где с мирской точки зрения всё кончается плохо, не оставляя ни капли психологического или эстетического утешения, но где открываются совершенно новые, практически немыслимые в рамках человеческой природы перспективы, — и в этом смысле Евангелие совсем не увлекательно и не сказочно. Уже в самой непреднамеренной парадоксальности повествования, в котором люди, получающие помощь от Христа, вдруг начинают кричать: «распни, распни Его!», — правда и величие этого текста. Евангелие не приспосабливает слепоту мира к своим целям, а наоборот, дарует зрение слепорождённому. Оно не ищет развлечь унывающего человека, напротив, оно пробуждает тревогу. Но, проигрывая с человеческой точки зрения, Евангелие в конечном счете побеждает мир, потому что Христос побеждает смерть: радость Евангелия — это воскресение из мертвых. В Евангелии совершаются чудеса, но это не «чудеса в решете», подобно историям о «мефистофелевских» пуделях, Интерполе, возвращающем пропавшие деньги, и потерянных и найденных букинистических книгах: евангельские чудеса не бессмысленны и не они составляют суть сюжета. Более того, Христос обещает, что не покажет чудес, кроме чуда «Ионы пророка, который пребывал во чреве кита три дня и три ночи». Единственное настоящее чудо, о котором говорит Господь, таким образом, это чудо воскресения, однако чудо это совершилось втайне от всех, неприметным образом, — чтобы ни у кого не возникло представления о том, что чудеса играют определяющее значение в выборе веры: в чудо воскресения надо было поверить, а поверить в него возможно было только поверив в Самого Христа как Бога и победителя смерти.

Внимание к чудесному и потустороннему воспринимается автором как синоним «духовного» и потому выполняет в повествовании особую роль, создавая у читателя соответствующее понимание православного аскетического опыта: ещё немного, и читатель «поверит», что опыт этот действительно таков, как его описал рассказчик занимательных историй. Но выходит так, что аскетический опыт, отражающий трагедию человеческого существования и преодолевающий её через скорбь, здесь лишь выполняет декоративную функцию — как будто если повесить китайский фонарь на бреши в стене, оттуда будет меньше дуть. Инстументализация духовного опыта здесь оборачивается, на наш взгляд, настоящей духовной подменой. Недаром никто так много не написал об осторожности и недоверии к чудесам, потусторонним явлениям и проявлениям невидимых сил, как святые отцы, авторы монашеских наставлений, оставившие для нас чрезвычайно важный принцип, лежащий в основании всего восточно-православного духовного опыта — лучше отвергнуть чудо от Бога, нежели принять ложное чудо. Так, преп. Григорий Синаит учит: «Внимай, да не поверишь чему-либо, увлекшись тем, хотя бы то было что-нибудь хорошее, прежде вопрошания опытных и полного исследования дела, чтоб не потерпеть вреда; но будь всегда недоволен сим, храня ум безвидным. Часто и то, что было послано Богом, к испытанию для венца, во вред обращалось многим… Бог не негодует на того, кто тщательно внимает себе, если он из опасения прельщения не примет того, что от Него есть, без вопрошания и должного испытания, но, напротив, похваляет его, как мудрого». И преп. Симеон Новый Богослов объясняет, что Христос радуется, когда христианин не принимает от Него законного чуда из благоразумной осторожности, но благословляет его как Своего истинного ученика. Критический рационализм отцов Церкви в этом вопросе — прямая противоположность некритической всеядности повествований архимандрита Тихона: такое ощущение, будто бы вся его книга, в своей главной идее, выстраивает некую систему ценностей и духовных ориентиров, которая прямо противоположна известной нам православной аскетике…

В конце концов, человечество тысячелетиями волнует вопрос не о том, почему кирпич падает на голову обидчика, а о том, как человеку жить с самим собой, с этим бременем грехов и страстей, как очистить свою душу, чтобы наследовать жизнь вечную. Книга о. Тихона ставит свои вопросы и даёт свои ответы. Опыт человечества, о котором так свободно и поверхностно рассуждает автор, ровно таков, каким мы его себе вообразили, а потому каждый из читателей найдёт для себя тот ответ, к которому внутренне предрасположен и который готов услышать. Детское доверие Богу и зрение Его промысла даётся после многих и великих трудов, а не механически — в силу повторённой, словно заклинание, молитвы. Вера как лёгкий и доступный путь к счастью — вот о чём эта книга, и пусть там есть проблески правды и христианского понимания, особенно в историях о реальных людях и реальных подвижниках веры, но в целом она создаёт именно такое впечатление. «Несвятые святые» — это свидетельство того, как суеверие подменяет собой веру, создавая иллюзию духовной жизни и созерцания неисповедимых «путей Господних», а на практике оборачиваясь элементарным оккультным аутотренингом — неким самовнушением, которое, к сожалению, удовлетворяет многих христиан, но заслоняет от них более глубокие стороны в познании собственной веры.

В одной восточной притче рассказывается о том, как некий человек молился каждое утро, каждый день и каждый вечер: «Господи, научи меня, что мне делать сегодня утром, сегодня днём, сегодня вечером». И делал это так настойчиво, что Всевышний, наконец, сказал ему: «Ну, хорошо, я тебе скажу что ты должен делать, но взамен верни мне ум, который я тебе дал».

О прелести и о других предметах / Добротолюбие (на греч. яз.), т. 5, с. 100. Ср.: http://drevlepravoslav.ucoz.ru/blog/2007-06-30-278

О безмолвии и о том, какого делания должен придерживаться тот, кто мужественно пребывает в нем / Logos hethekos 15 (Sources chrétiennes 129, p. 450).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *