Черные монахи

Черные монахи

Саны и степени православного духовенства

В Православной Церкви существует три степени священства: диакон, священник, епископ. Кроме того, все духовенство делится на «белое» — женатое и «черное» — монахов.

Диакон (греч. «диаконос» — служитель) — священнослужитель первой (младшей) ступени священства. Он участвует в богослужении, но сам таинств не свершает. Диакон в монашеском чине называется иеродиаконом. Старший диакон в белом (женатом) духовенстве именуется протодиаконом, а в монашестве — архидиаконом.

Священник, или пресвитер (греч. «пре-свитерос» — старец), или иерей (греч. «иере-ис» — священник), — священнослужитель, который может совершать шесть из семи таинств, за исключением таинства Рукоположения, то есть возведения в одну из степеней церковной иерархии. Священники находятся в подчинении епископа. Им поручается возглавлять церковную жизнь на городских и сельских приходах. Старший священник в приходе называется настоятелем.

В сан пресвитера может быть рукоположен только диакон (женатый или монашествующий). Священник, состоящий в монашеском чине, называется иеромонахом. Старшие из пресвитеров белого духовенства называются протоиереями, протопресвитерами, а монашествующие — игуменами. Настоятели монашеских обителей именуются архимандритами. Сан архимандрита обычно имеет настоятель крупного монастыря, лавры. Игумен — настоятель обычного монастыря или приходского храма.

Епископ (греч. «епископос» — блюститель) — священнослужитель высшей степени. Епископ называется также архиереем, или иерархом, то есть священноначальником, иногда — святителем.

Епископ управляет приходами целой области, называемой епархией. Епископ, управляющий приходами большого города и прилегающей области, называется митрополитом.

Патриарх — «отценачальник» — предстоятель Поместной Церкви, избираемый и поставляемый на Соборе, — высший чин церковной иерархии.

Предстоятелем Русской Православной Церкви является Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл. Он управляет церковью со Священным Синодом. В Синод кроме Патриарха постоянно входят митрополиты Киевский, Петербургский, Крутицкий, Минский. Постоянным членом Священного Синода является председатель Отдела внешних церковных сношений.

Еще четверых приглашают из остального епископата по очереди в качестве временных членов на полгода.

Помимо трех священных чинов в Церкви существуют еще низшие служебные должности — иподиаконы, псаломщики и пономари. Они относятся к числу церковнослужителей и поставляются на свою должность не через Рукоположения, а по архиерейскому или настоятельскому благословению.

В. Семенов

Проза жизни•

А. П. Чехов. Черный монах

Антон Чехов

I

Андрей Васильич Коврин, магистр, утомился и расстроил себе нервы. Он не лечился, но как-то вскользь, за бутылкой вина, поговорил с приятелем доктором, и тот посоветовал ему провести весну и лето в деревне. Кстати же пришло длинное письмо от Тани Песоцкой, которая просила его приехать в Борисовку и погостить. И он решил, что ему в самом деле нужно проехаться.Сначала — это было в апреле — он поехал к себе, в свою родовую Ковринку, и здесь прожил в уединении три недели; потом, дождавшись хорошей дороги, отправился на лошадях к своему бывшему опекуну и воспитателю Песоцкому, известному в России садоводу. От Ковринки до Борисовки, где жили Песоцкие, считалось не больше семидесяти верст, и ехать по мягкой весенней дороге в покойной рессорной коляске было истинным наслаждением.Дом у Песоцкого был громадный, с колоннами, со львами, на которых облупилась штукатурка, и с фрачным лакеем у подъезда. Старинный парк, угрюмый и строгий, разбитый на английский манер, тянулся чуть ли не на целую версту от дома до реки и здесь оканчивался обрывистым, крутым глинистым берегом, на котором росли сосны с обнажившимися корнями, похожими на мохнатые лапы; внизу нелюдимо блестела вода, носились с жалобным писком кулики, и всегда тут было такое настроение, что хоть садись и балладу пиши. Зато около самого дома, во дворе и в фруктовом саду, который вместе с питомниками занимал десятин тридцать, было весело и жизнерадостно даже в дурную погоду. Таких удивительных роз, лилий, камелий, таких тюльпанов всевозможных цветов, начиная с ярко-белого и кончая черным как сажа, вообще такого богатства цветов, как у Песоцкого, Коврину не случалось видеть нигде в другом месте. Весна была еще только в начале, и самая настоящая роскошь цветников пряталась еще в теплицах, но уж и того, что цвело вдоль аллей и там и сям на клумбах, было достаточно, чтобы, гуляя по саду, почувствовать себя в царстве нежных красок, особенно в ранние часы, когда на каждом лепестке сверкала роса.То, что было декоративною частью сада и что сам Песоцкий презрительно обзывал пустяками, производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой! Тут были шпалеры из фруктовых деревьев, груша, имевшая форму пирамидального тополя, шаровидные дубы и липы, зонт из яблони, арки, вензеля, канделябры и даже 1862 из слив — цифра, означавшая год, когда Песоцкий впервые занялся садоводством. Попадались тут и красивые стройные деревца с прямыми и крепкими, как у пальм, стволами, и, только пристально всмотревшись, можно было узнать в этих деревцах крыжовник или смородину. Но что больше всего веселило в саду и придавало ему оживленный вид, так это постоянное движение. От раннего утра до вечера около деревьев, кустов, на аллеях и клумбах, как муравьи, копошились люди с тачками, мотыками, лейками…Коврин приехал к Песоцким вечером, в десятом часу. Таню и ее отца, Егора Семеныча, он застал в большой тревоге. Ясное, звездное небо и термометр пророчили мороз к утру, а между тем садовник Иван Карлыч уехал в город и положиться было не на кого. За ужином говорили только об утреннике и было решено, что Таня не ляжет спать и в первом часу пройдется по саду и посмотрит, все ли в порядке, а Егор Семеныч встанет в три часа и даже раньше.Коврин просидел с Таней весь вечер и после полуночи отправился с ней в сад. Было холодно. Во дворе уже сильно пахло гарью. В большом фруктовом саду, который назывался коммерческим и приносил Егору Семенычу ежегодно несколько тысяч чистого дохода, стлался по земле черный, густой, едкий дым и, обволакивая деревья, спасал от мороза эти тысячи. Деревья тут стояли в шашечном порядке, ряды их были прямы и правильны, точно шеренги солдат, и эта строгая педантическая правильность и то, что все деревья были одного роста и имели совершенно одинаковые кроны и стволы, делали картину однообразной и даже скучной. Коврин и Таня прошли по рядам, где тлели костры из навоза, соломы и всяких отбросов, и изредка им встречались работники, которые бродили в дыму, как тени. Цвели только вишни, сливы и некоторые сорта яблонь, но весь сад утопал в дыму, и только около питомников Коврин вздохнул полной грудью.— Я еще в детстве чихал здесь от дыма, — сказал он, пожимая плечами, — но до сих пор не понимаю, как это дым может спасти от мороза.— Дым заменяет облака, когда их нет… — ответила Таня.— А для чего нужны облака?— В пасмурную и облачную погоду не бывает утренников.— Вот как!Он засмеялся и взял ее за руку. Ее широкое, очень серьезное, озябшее лицо с тонкими черными бровями, поднятый воротник пальто, мешавший ей свободно двигать головой, и вся она, худощавая, стройная, в подобранном от росы платье, умиляла его.— Господи, она уже взрослая! — сказал он. — Когда я уезжал отсюда в последний раз, пять лет назад, вы были еще совсем дитя. Вы были такая тощая, длинноногая, простоволосая, носили короткое платьице, и я дразнил вас цаплей… Что делает время!— Да, пять лет! — вздохнула Таня. — Много воды утекло с тех пор. Скажите, Андрюша, по совести, — живо заговорила она, глядя ему в лицо, — вы отвыкли от нас? Впрочем, что же я спрашиваю?

Вы мужчина, живете уже своею, интересною жизнью, вы величина… Отчуждение так естественно! Но как бы ни было, Андрюша, мне хочется, чтобы вы считали нас своими. Мы имеем на это право.— Я считаю, Таня.— Честное слово?— Да, честное слово.— Вы сегодня удивлялись, что у нас так много ваших фотографий. Ведь вы знаете, мой отец обожает вас. Иногда мне кажется, что вас он любит больше, чем меня. Он гордится вами. Вы ученый, необыкновенный человек, вы сделали себе блестящую карьеру, и он уверен, что вы вышли такой оттого, что он воспитал вас. Я не мешаю ему так думать. Пусть.Уже начинался рассвет, и это особенно было заметно по той отчетливости, с какою стали выделяться в воздухе клубы дыма и кроны деревьев. Пели соловьи, и с полей доносился крик перепелов.— Однако, пора спать, — сказала Таня. — Да и холодно. — Она взяла его под руку. — Спасибо, Андрюша, что приехали. У нас неинтересные знакомые, да и тех мало. У нас только сад, сад, сад, — и больше ничего. Штамб, полуштамб, — засмеялась она, — апорт, ранет, боровинка, окулировка, копулировка… Вся, вся наша жизнь ушла в сад, мне даже ничего никогда не снится, кроме яблонь и груш. Конечно, это хорошо, полезно, но иногда хочется и еще чего-нибудь для разнообразия. Я помню, когда вы, бывало, приезжали к нам на каникулы или просто так, то в доме становилось как-то свежее и светлее, точно с люстры и с мебели чехлы снимали. Я была тогда девочкой и все-таки понимала.Она говорила долго и с большим чувством. Ему почему-то вдруг пришло в голову, что в течение лета он может привязаться к этому маленькому, слабому, многоречивому существу, увлечься и влюбиться, — в положении их обоих это так возможно и естественно! Эта мысль умилила и насмешила его; он нагнулся к милому, озабоченному лицу и запел тихо:

Онегин, я скрывать не стану,
Безумно я люблю Татьяну…

Когда пришли домой, Егор Семеныч уже встал. Коврину не хотелось спать, он разговорился со стариком и вернулся с ним в сад. Егор Семеныч был высокого роста, широк в плечах, с большим животом и страдал одышкой, но всегда ходил так быстро, что за ним трудно было поспеть. Вид он имел крайне озабоченный, все куда-то торопился и с таким выражением, как будто опоздай он хоть на одну минуту, то всё погибло!— Вот, брат, история… — начал он, останавливаясь, чтобы перевести дух. — На поверхности земли, как видишь, мороз, а подними на палке термометр сажени на две повыше земли, там тепло… Отчего это так?— Право, не знаю, — сказал Коврин и засмеялся.— Гм… Всего знать нельзя, конечно… Как бы обширен ум ни был, всего туда не поместишь. Ты ведь всё больше насчет философии?— Да. Читаю психологию, занимаюсь же вообще философией.— И не прискучает?— Напротив, этим только я и живу.— Ну, дай бог… — проговорил Егор Семеныч, в раздумье поглаживая свои седые бакены. — Дай бог… Я за тебя очень рад… рад, братец…Но вдруг он прислушался и, сделавши страшное лицо, побежал в сторону и скоро исчез за деревьями, в облаках дыма.— Кто это привязал лошадь к яблоне? — послышался его отчаянный, душу раздирающий крик. — Какой это мерзавец и каналья осмелился привязать лошадь к яблоне? Боже мой, боже мой! Перепортили, перемерзили, пересквернили, перепакостили! Пропал сад! Погиб сад! Боже мой!Когда он вернулся к Коврину, лицо у него было изнеможденное, оскорбленное.— Ну что ты поделаешь с этим анафемским народом? — сказал он плачущим голосом, разводя руками. — Степка возил ночью навоз и привязал лошадь к яблоне! Замотал, подлец, вожжищи туго-натуго, так что кора в трех местах потерлась. Каково! Говорю ему, а он — толкач толкачом и только глазами хлопает! Повесить мало!Успокоившись, он обнял Коврина и поцеловал в щеку.— Ну, дай бог… дай бог… — забормотал он. — Я очень рад, что ты приехал. Несказанно рад…Спасибо.Потом он все тою же быстрою походкой и с озабоченным лицом обошел весь сад и показал своему бывшему воспитаннику все оранжереи, теплицы, грунтовые сараи и свои две пасеки, которые называл чудом нашего столетия.Пока они ходили, взошло солнце и ярко осветило сад. Стало тепло. Предчувствуя ясный, веселый, длинный день, Коврин вспомнил, что ведь это еще только начало мая и что еще впереди целое лето, такое же ясное, веселое, длинное, и вдруг в груди его шевельнулось радостное молодое чувство, какое он испытывал в детстве, когда бегал по этому саду. И он сам обнял старика и нежно поцеловал его. Оба, растроганные, пошли в дом и стали пить чай из старинных фарфоровых чашек, со сливками, с сытными, сдобными кренделями — и эти мелочи опять напомнили Коврину его детство и юность. Прекрасное настоящее и просыпавшиеся в нем впечатления прошлого сливались вместе; от них в душе было тесно, но хорошо.Он дождался, когда проснулась Таня, и вместе с нею напился кофе, погулял, потом пошел к себе в комнату и сел за работу. Он внимательно читал, делал заметки и изредка поднимал глаза, чтобы взглянуть на открытые окна или на свежие, еще мокрые от росы цветы, стоявшие в вазах на столе, и опять опускал глаза в книгу, и ему казалось, что в нем каждая жилочка дрожит и играет от удовольствия.

Белый Монах

Владислав Билоконь

Начнем еще с давних древностей. Давным-давно, как знают многие, был разрушен Фаетон, скажу вам по секрету очень красивая планета была, но умерла от рук безумца открывшего Коробок Силы. Безумец просто не умел правильно управлять силой хранящейся там и вот результат. Фаетон разорвало на мелки куски, те кто успели спастись, перебравшись на планетку нашу, сумели сбалансировать систему нашего Солнца осколками Фаетона, создав Луну.
И было этих семей двенадцать. Как на любой планете, Коробок Силы постоянно вноситься в мир и двенадцать глав семей взяли себе за цель: взять под контроль всю планету, что бы в этот раз Коробок не разрушил еще и эту планету.
Что бы они могли проделать все это, им нужно было обратится к Абраксасу, это они и сделали. Абраксас стал главным над ними, одним с тринадцати.
Разумеется это нужно было чем-то сбалансировать, и в противовес было людьми создано объединение Арханты. Что бы путать простых людей, тринадцать человек в черном назвали себя Архонты. Не будем углубляться в историю, но скажу сразу силы были не равны, поскольку на стороне Архонтов стоял вечный житель Земли — Абраксас. Пришлось здесь вмешаться Человеку В Белом, кстати назвали его так из-за того, что он часто приходил на помочь одет в белые полотна. Так вот этот Человек стал противостоять материи и помогать людям. Он в частности и Тамплиерам подсказал где выкопать Коробок Силы, он и простым людям всегда помогал, он и к царям часто наведывался.
Белым Монахом его называли еще за времена рыцарей, он выходил на люди часто в белом плаще с капюшоном. Далее часто появлялся в помощь воинам как Белый Рыцарь.

Впрочем дальше, когда слава о нем пошла по всем округам, он снял с себя белое, ибо не любил внимание, да и не нужно было ему оно.
Приходит Белый Монах в помощь к тем кто верен Богу и живет по совести. Увы. люди сейчас забыли о нём и стали даже забывать о Боге, что до самой боли печально и досадно. Абраксас в тихую заманивает все больше людей в свои паутины. Ведь когда человек говорит: «Я не верю в чудо», тогда начинает служить Абраксасу, служить материи, а не духовному миру(я сейчас не о религиях мира сего, а говорю об НАСТОЯЩЕМ духовном мире, мире вечном, не материальном). Этот материальный мир — мир Абраксас, ибо Абраксас — Дьявол, именно такое у него имя.
Не многие поймут и многие не верят, но так и есть. Лишь Душа может вам сказать, лишь услышьте, ибо время все уменьшается и все быстрее оно идет.

© Copyright: Владислав Билоконь, 2016
Свидетельство о публикации №216051602005

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Владислав Билоконь

Рецензии

Написать рецензию

Сильный человек, однако.
Манил Ашан 08.06.2016 20:09 • Заявить о нарушении

+ добавить замечания

На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные — в полном списке.

Написать рецензию Написать личное сообщение Другие произведения автора Владислав Билоконь

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *