Чехов читать рассказы

Чехов читать рассказы

О ранних рассказах А. Ч.

(из полного собрания сочинений в 30 томах)

Первый сборник рассказов Чехова был подготовлен к печати в середине 1882 года. В него входили рассказы: «Жены артистов», «Папаша», «Петров день», «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь», «Исповедь, или Оля, Женя, Зоя», «Грешник из Толедо», «Темпераменты», «Летающие острова», «Перед свадьбой», «Письмо к ученому соседу», «В вагоне», «Тысяча одна страсть, или Страшная ночь».
В свет этот сборник не вышел. Сохранились два неполных его экземпляра — без обложек, титульных листов, последних страниц и оглавления (Московский дом-музей А. П. Чехова — 112 и 96 стр.). На одном экземпляре сделана помета: «Издание автора 188—»; в другом — указание И. П. Чехова: «Сохранившиеся листы первого сборника рассказов А. П., не вышедшего в свет. (Начала 80-х годов, до „Сказок Мельпомены“). И. Чехов. 31 марта 1913»; «Рисунки покойного брата Николая».
М. П. Чехов писал об этой книге весьма осторожно: «Она была уже напечатана, сброшюрована, и только недоставало ей обложки… Я не знаю, почему именно она не вышла в свет и вообще какова была ее дальнейшая судьба» (Вокруг Чехова, стр. 137).
Сам А. П. Чехов никаких сведений о первом своем сборнике не оставил.
По традиции с этой книгой связывался черновой эскиз обложки, сохранявшийся у М. М. Дюковского (в 1965 г. передан в Московский музей А. П. Чехова): «На досуге. Антоши Чехонте. Рис. Н. П. Чехова».
Сборник датировался до сих пор 1883 годом на том основании, что хронологически позднейшая в нем пародия «Летающие острова» была напечатана в журнале «Будильник» в мае 1883 г.
При подготовке тома были обследованы дела московской цензуры, хранящиеся в Центральном гос. архиве г. Москвы. Среди бумаг 1882 г. обнаружены документы, объясняющие судьбу первой книги Чехова.
19 июня 1882 г. московская типография Н. Коди, издававшая, в частности, журнал «Зритель», обратилась в цензурный комитет с просьбой выдать ей «билет для представления в корректурных листах книги под названием „Шалопаи и благодушные. Альманах Антоши Чехонте с рисунками Чехова“, в которой будет 7 печатных листов» (ф. 31, оп. 3, ед. хр. 2251, л. 95). Цензурный комитет заседал в тот же день, но в просьбе было отказано «по неимению в виду закона для разрешения настоящего прошения» (там же, ед. хр. 2173, л. 125 об.). 30 июня 1882 г. типография вновь обратилась в цензурный комитет, прося «выдать ей билет для представления в корректурных листах книги „Шалость“ А. Чехонте, с рисунками Н. П. Чехова, книги, в состав которой входят статьи, уже печатавшиеся разновременно в подцензурных изданиях». «Статьи, — говорилось в этом прошении, написанном рукой самого Чехова, — которые еще не были напечатаны, будут доставлены в рукописи. Книга будет состоять из 5–7 печатных листов» (там же, ед. хр. 2251, л. 155). На этот раз просьба была удовлетворена, и типография получила «билет» — право на представление книги цензору. Цензором был действительный статский советник В. Я. Федоров, весьма влиятельный чиновник, вскоре назначенный председателем Московского цензурного комитета.
Обнаруженные материалы позволили установить дату сборника — 1882 (пародия «Летающие острова» относится, таким образом, тоже к 1882 г.), его название — «Шалость» — и полный объем (7 печ. л.).
Дальнейшая судьба первой книги Чехова в сохранившихся документах цензурного архива не отразилась. Но, начиная с Н. А. Лейкиным переговоры о «Пестрых рассказах», Чехов писал: «В Москве находятся издатели-типографы, но в Москве цензура книги не пустит, ибо все мои отборные рассказы, по московским понятиям, подрывают основы» (1 апреля 1885 г.).
Поскольку издание «Сказок Мельпомены» цензурных препятствий не встретило, замечание Чехова может быть отнесено только к первому его сборнику.
Из сборника «Сказки Мельпомены. Шесть рассказов А. Чехонте», М., 1884, в состав настоящего тома вошли: «Он и она», «Барон», «Месть», «Два скандала», «Жены артистов» (рассказ 1883 г. «Трагик» см. в томе II).
Появление «Сказок Мельпомены» — первой увидевшей свет книги Чехова — вызвало ряд откликов в прессе. В частности, П. А. Сергеенко писал: «… рассказы А. Чехонте живьем вырваны из артистического мирка. Все они небольшие, читаются легко, свободно и с невольной улыбкой. Написаны с диккенсовским юмором … Всюду разлит юмор, юмор без натуги, и Чехонте обращается с ним весьма осторожно, как и следует. А то за последнее время ужасно как все ударились в юмористику … мы только и смеемся, когда начальство острит и нельзя не хихикать, или когда шкуру сдерем с ближнего. Здорового же, веселого, хорошего смеха и в помине у нас не имеется» (Яго. Летучие заметки. — «Новороссийский телеграф», 1884, № 2931, 1 декабря).
В еженедельной газете «Театральный мирок» (выходила под редакцией А. А. Плещеева) была помещена библиографическая заметка о сборнике: «Все шесть рассказов написаны бойким, живым языком и читаются с интересом. Автор обладает несомненным юмором» («Театральный мирок», 1884, № 25).
Отзывом о сборнике начал свой «Московский фельетон» в «Новом времени» А. Д. Курепин, подписавшийся инициалом К. «Напрасно Антоша Чехонте увлекся нашептываниями Мельпомены. Лучше бы ему обратиться к самой жизни и черпать в ней полною горстью материалы для всевозможных рассказов, и веселых и печальных» («Новое время», 1884, № 3022, 28 июля).
Журнал «Наблюдатель» (1885, № 4, стр. 68–68) также напечатал сочувственную рецензию. Здесь о «Сказках Мельпомены» говорилось: «Автор этих рассказов придал им несоответственное название: все они взяты из мира театра, но к музе трагедии не имеют никакого отношения; их могла скорее передать муза комедии, веселая Талия, так как в них преобладает комический или юмористический элемент. Написаны эти рассказы недурно, читаются легко; содержание их и выведенные в них типы близки к действительной жизни».
В 1883 г. в Москве был издан юмористический сборник «Кукареку. Веселые и забавные рассказы, повести и стихотворения» — под ред. Трефового Короля (Л. И. Пальмина), где из журналов «Будильник» и «Москва» были перепечатаны, без участия автора, два рассказа Чехова: «Жизнь в вопросах и восклицаниях» и «Забыл!!».
В 1900 г. редакция петербургского журнала «Стрекоза» выпустила как «главную премию журнала» сборник «В мире смеха и шуток», куда вошли некоторые рассказы, стихи, юморески, карикатуры, увидевшие свет на страницах «Стрекозы». В их числе следующие рассказы и юморески Чехова, относящиеся к 1880 г.: «По-американски», «Папаша», «Перед свадьбой», «За яблочки», «Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?». Как показывает сопоставление текстов, это была простая перепечатка (рассказ «Папаша», выправленный Чеховым в 1882 г., здесь воспроизводился по журнальному тексту 1880 г.). Таким образом, сборники «Кукареку» и «В мире смеха и шуток» не могут считаться источниками текста.
Рассказы и юморески ранних лет, не публиковавшиеся при жизни Чехова и сохранившиеся в рукописях, собраны в разделе «Неопубликованное. Неоконченное». Здесь, в частности, впервые полностью помещена юмореска «Рекламы и объявления». Выяснено также, что пародийный «роман» «Тайны ста сорока четырех катастроф, или Русский Рокамболь», в предшествующих изданиях датированный 1884 г., в действительности относится к 1882 г.
Все рассказы и юморески, собранные в первом томе, появились в журналах и газетах 1880–1882 годов под псевдонимами или без подписи. Первая достоверно известная подпись Чехова в печати — «… въ» — находилась под «Письмом к ученому соседу». Затем широко применялся известный псевдоним «Антоша Чехонте» и его варианты: Антоша, Чехонте, Ан. Ч., Антоша Ч., Антоша Ч***, А. Чехонте, Дон Антонио Чехонте. Под некоторыми текстами стояли подписи: Человек без селезенки, Прозаический поэт, Г. Балдастов.

Готовя для книгоиздательства А. Ф. Маркса первое собрание своих сочинений, Чехов не смог разыскать всё, что было напечатано им за двадцать лет литературного труда, — своих «по всему свету разбросанных детищ». Некоторое число рассказов и юморесок, опубликованных под нераскрытыми псевдонимами или анонимно, затерялось на страницах журналов и газет конца 70-х — начала 80-х годов и не собрано до сих пор.
При подготовке этого тома были обследованы следующие издания 1877–1883 годов.
Журналы: «Стрекоза», «Будильник», «Осколки», «Иллюстрированный бес», «Зритель», «Свет и тени», «Мирской толк», «Москва», «Развлечение», «Русский сатирический листок», «Колокольчик», «Маляр», «Шут», «Фаланга» (Тифлис), «Гусли» (Тифлис), «Маяк» (Одесса), «Пчелка» (Одесса), «Добряк», «Эхо», «Ребус», «Нувеллист», «Нива», «Нева», «Иллюстрированный мир», «Огонек», «Природа и охота», «Россия», «Кругозор», «Детский отдых», «Родник».
Газеты: «Московский листок», «Минута», «Петербургский листок», «Газета А. Гатцука», «Суфлер», «Театр», «Азовский вестник», «Азовские слухи», «Таганрогский вестник», «Русский курьер», «Московская неделя», «Россия», «Русская газета», «Донская пчела», «Южный край», «Улей», «Порядок», «Светоч», «Свет», «Отголоски», «Гласность», «Рассвет».
Альманахи и сборники: «Незабудка», М., 1878; «Стрелок», М., 1878; «Комар», М., 1878; «Юла», М., 1878; «Весельчак-каламбурист», М., 1879; «Живые струнки», СПб., 1879; «Забавник», СПб., 1879; «Наши смехотворы» («Потешная библиотека»), СПб., 1879; «Радуга», М., 1879; «Репертуар веселья, забавы и смеха», М., 1879; «Сверчок», Одесса, 1879; Альманахи «Будильника» на 1879–1882 годы; «Сверчок», М., 1880; «Ворона в павлиньих перьях», М., 1880; «Скоморох», М., 1880; «Смехотвор, или Шуты гороховые», СПб., 1880; «Шут гороховый», Одесса, 1881; «Юморист», М., 1881; «Веселый попутчик», СПб., 1881; «Букет», СПб., 1881; «Чудеса московской выставки», СПб., 1882; «Ей, ей, умру от смеха», СПб., 1882; «Художественный альманах журнала „Свет и тени“», М., 1882; «Обломки», СПб., 1882; «Возбудитель удовольствий жизни, веселья, любви и счастья», М., 1883; «Кукареку», М., 1883; «Живая струна», СПб., 1883; «Муха», СПб., 1883; «Весельчак», СПб., 1883; «Забубенные головушки», СПб., 1883; «Матушкины сынки», СПб., 1883; «Медные лбы», СПб., 1883; «Фонарик», СПб., 1883; «Зубоскал», СПб., 1883; «Мотылек», Киев, 1883.
При обследовании проверялись: свидетельства о первом выступлении Чехова в печати; предположения об авторстве Чехова в спорных текстах; публикации приписываемого Чехову. Удалось обнаружить рассказы, юморески и стихотворения, принадлежащие, вероятно, Чехову (помещены в отделе «Dubia» тома XVIII). В том XVIII отнесены и 12 строк из № 30 журнала «Стрекоза» за 1880 г. («Комары и мухи»), предположительно выделяемые из всей 35-строчной публикации.
А. Пазухину запомнилось участие Чехова в альманахе «Иллюстрированный бес» (см. А. Измайлов. Чехов. М., 1916, стр. 84–85). В единственном увидевшем свет номере (М., 1880; экземпляр хранится в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Ленинград) воспроизведены гравированные рисунки Н. П. Чехова; сопровождающий их текст не подписан. По документам архива Московского цензурного комитета установлен автор стихов и фельетонов «Иллюстрированного беса» — Александра Урвановна Соколова, работавшая в малой прессе под псевдонимом «Синее домино» (прошение А. У. Соколовой от 13 мая 1881 г., ЦГАМ, ф. 31, оп. 3, ед. хр. 2250, л. 41).
Центральный гос. архив литературы и искусства (Москва) приобрел сохранявшиеся в бумагах книгоиздательства А. Ф. Маркса гранки — материал для дополнительных томов посмертного издания сочинений Чехова. На восемнадцати больших листах сделаны оттиски рассказов, юморесок и фельетонов 1881–1886 годов. В их числе входящие в настоящий том «И то, и се (Письма и телеграммы)», «Салон де варьете», «Темпераменты», «В вагоне», «Свадебный сезон», «Философские определения жизни», «Встреча весны». Здесь же из журнала «Будильник» за 1882 год были перепечатаны три юморески: «Обиднейшие из заграничных уток», «К истории рекламы», «Женский костюм в Париже». Первая была опубликована в «Будильнике» с подписью А., две другие — без подписи. Анализ содержания и стиля этих юморесок приводит к выводу, что они не принадлежат Чехову.

Н. В. Гоголь. Нос

Николай Гоголь

I

Марта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие. Цирюльник Иван Яковлевич, живущий на Вознесенском проспекте (фамилия его утрачена, и даже на вывеске его — где изображен господин с намыленною щекою и надписью: «И кровь отворяют» — не выставлено ничего более), цирюльник Иван Яковлевич проснулся довольно рано и услышал запах горячего хлеба. Приподнявшись немного на кровати, он увидел, что супруга его, довольно почтенная дама, очень любившая пить кофий, вынимала из печи только что испеченные хлебы.— Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, — сказал Иван Яковлевич, — а вместо того хочется мне съесть горячего хлебца с луком.(То есть Иван Яковлевич хотел бы и того и другого, но знал, что было совершенно невозможно требовать двух вещей разом, ибо Прасковья Осиповна очень не любила таких прихотей.) «Пусть дурак ест хлеб; мне же лучше, — подумала про себя супруга, — останется кофию лишняя порция». И бросила один хлеб на стол.Иван Яковлевич для приличия надел сверх рубашки фрак и, усевшись перед столом, насыпал соль, приготовил две головки луку, взял в руки нож и, сделавши значительную мину, принялся резать хлеб. Разрезавши хлеб на две половины, он поглядел в середину и, к удивлению своему, увидел что-то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом и пощупал пальцем. «Плотное! — сказал он сам про себя, — что бы это такое было?»Он засунул пальцы и вытащил — нос!.. Иван Яковлевич и руки опустил; стал протирать глаза и щупать: нос, точно нос! и еще, казалось, как будто чей-то знакомый. Ужас изобразился в лице Ивана Яковлевича. Но этот ужас был ничто против негодования, которое овладело его супругою.— Где это ты, зверь, отрезал нос? — закричала она с гневом. — Мошенник! пьяница! Я сама на тебя донесу полиции. Разбойник какой! Вот уж я от трех человек слышала, что ты во время бритья так теребишь за носы, что еле держатся.Но Иван Яковлевич был ни жив ни мертв. Он узнал, что этот нос был не чей другой, как коллежского асессора Ковалева, которого он брил каждую середу и воскресенье.— Стой, Прасковья Осиповна! Я положу его, завернувши в тряпку, в уголок; пусть там маленечко полежит, а после его вынесу.— И слушать не хочу! Чтобы я позволила у себя в комнате лежать отрезанному носу?.. Сухарь поджаристый! Знай умеет только бритвой возить по ремню, а долга своего скоро совсем не в состоянии будет исполнять, потаскушка, негодяй! Чтобы я стала за тебя отвечать полиции?.. Ах ты, пачкун, бревно глупое! Вон его! вон! неси куда хочешь! чтобы я духу его не слыхала!Иван Яковлевич стоял совершенно как убитый. Он думал, думал — и не знал, что подумать.— Черт его знает, как это сделалось, — сказал он наконец, почесав рукою за ухом. — Пьян ли я вчера возвратился или нет, уж наверное сказать не могу.

А по всем приметам должно быть происшествие несбыточное: ибо хлеб — дело печеное, а нос совсем не то. Ничего не разберу!..Иван Яковлевич замолчал. Мысль о том, что полицейские отыщут у него нос и обвинят его, привела его в совершенное беспамятство. Уже ему мерещился алый воротник, красиво вышитый серебром, шпага… и он дрожал всем телом. Наконец достал он свое исподнее платье и сапоги, натащил на себя всю эту дрянь и, сопровождаемый нелегкими увещаниями Прасковьи Осиповны, завернул нос в тряпку и вышел на улицу.Он хотел его куда-нибудь подсунуть: или в тумбу под воротами, или так как-нибудь нечаянно выронить, да и повернуть в переулок. Но, на беду, ему попадался какой-нибудь знакомый человек, который начинал тотчас запросом: «Куда идешь?», или: «Кого так рано собрался брить?» — так что Иван Яковлевич никак не мог улучить минуты. В другой раз он уже совсем уронил его, но будочник еще издали указал ему алебардою, примолвив: «Подыми! вон ты что-то уронил!» И Иван Яковлевич должен был поднять нос и спрятать его в карман. Отчаяние овладело им, тем более что народ беспрестанно умножался на улице, по мере того так начали отпираться магазины и лавочки.Он решился идти к Исакиевскому мосту: не удастся ли как-нибудь швырнуть его в Неву?.. Но я несколько виноват, что до сих пор не сказал ничего об Иване Яковлевиче, человеке почтенном во многих отношениях.Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский мастеровой, был пьяница страшный. И хотя каждый день брил чужие подбородки, но его собственный был у него вечно небрит. Фрак у Ивана Яковлевича (Иван Яковлевич никогда не ходил в сюртуке) был пегий; то есть он был черный, но весь в коричнево-желтых и серых яблоках; воротник лоснился, а вместо трех пуговиц висели одни только ниточки. Иван Яковлевич был большой циник, и когда коллежский асессор Ковалев обыкновенно говорил ему во время бритья: «У тебя, Иван Яковлевич, вечно воняют руки!» — то Иван Яковлевич отвечал на это вопросом: «Отчего ж бы им вонять?» — «Не знаю, братец, только воняют», — говорил коллежский асессор, и Иван Яковлевич, понюхавши табаку, мылил ему за это и на щеке, и под носом, и за ухом, и под бородою — одним словом, где только ему была охота.Этот почтенный гражданин находился уже на Исакиевском мосту. Он прежде всего осмотрелся; потом нагнулся на перила, будто бы посмотреть под мост: много ли рыбы бегает, и швырнул потихоньку тряпку с носом. Он почувствовал, как будто бы с него разом свалилось десять пуд; Иван Яковлевич даже усмехнулся. Вместо того чтобы идти брить чиновничьи подбородки, он отправился в заведение с надписью «Кушанье и чай» спросить стакан пуншу, как вдруг заметил в конце моста квартального надзирателя благородной наружности, с широкими бакенбардами, в треугольной шляпе, со шпагою. Он обмер; а между тем квартальный кивал ему пальцем и говорил:— А подойди сюда, любезный!Иван Яковлевич, зная форму, снял издали еще картуз и, подошедши проворно, сказал:— Желаю здравия вашему благородию!— Нет, нет, братец, не благородию; скажи-ка, что ты там делал, стоя на мосту?— Ей-Богу, сударь, ходил брить, да посмотрел только, шибко ли река идет.— Врешь, врешь! Этим не отделаешься. Изволь-ка отвечать!— Я вашу милость два раза в неделю, или даже три, готов брить без всякого прекословия, — отвечал Иван Яковлевич.— Нет, приятель, это пустяки! Меня три цирюльника бреют, да еще и за большую честь почитают. А вот изволь-ка рассказать, что ты там делал?Иван Яковлевич побледнел… Но здесь происшествие совершенно закрывается туманом, и что далее произошло, решительно ничего не известно.

А.

П. Чехов. Стихи

Футурсобрание: литературный дневник

БАСНЯ

Шли однажды через мостик
Жирные китайцы,
Впереди них, задрав хвостик,
Торопились зайцы.
Вдруг китайцы закричали:
«Стой! Стреляй! Ах, ах!»
Зайцы выше хвост задрали
И попрятались в кустах.
Мораль сей басни так ясна:
Кто зайцев хочет кушать,
Тот, ежедневно встав от сна,
Папашу должен слушать.

***
О, поэт заборный в юбке,
Оботри себе ты губки.
Чем стихи тебе писать,
Лучше в куколки играть.

***
Эй, вы, хлопцы, где вы, эй!
Вот идет старик Агей.
Он вам будет сказать сказку
Про Ивана и Савраску…

***
Милого Бабкина яркая звездочка!
Юность по нотам allegro промчится:
От свеженькой вишни останется косточка,
От скучного пира — угар и горчица.

***
Я полюбил вас, о ангел обаятельный,
И с тех пор ежедневно я, ей-ей.
Таскаю в Воспитательный
Своих незаконнорожденных детей…

ЭЛЕГИЯ

I
Купила лошадь сапоги,
Протянула ноги,
Поскакали утюги
В царские чертоги.

II
Ехал груздь верхом на палке,
Спотыкнулся и упал
И тотчас пошел к гадалке,
Там случился с ним скандал.
III
В метлу влюбился Сатана
И сделал ей он предложенье;
К нему любви она полна,
Пошла в Сибирь на поселенье.

IV
Сказал карась своей мамаше:
«Мамаша, дайте мне деньжат»
И побежал тотчас к Наташе
Купить всех уток и телят.

РАЗОЧАРОВАННЫМ

Минутами счастья,
Верьте, не раз
Живет, наслаждаясь,
Каждый из нас.
Но счастья того мы
Не сознаем —
И нам дорога лишь
Память о нем.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРОСТИ

Как дым мечтательной сигары,
Носилась ты в моих мечтах,
Неся с собой любви удары
С улыбкой пламенной в устах.
Но я – увы! — погиб уж для мечтаний,
Тебя любя, я веру потерял…
И средь моих мечтательных скитаний
Я изнывал и угасал!..
Прости меня… Зачем тревожить
Заснувшего в гробу навеки мертвеца?
Иди вперед! Не унывай! Быть может,
Найдешь другого… подлеца!!

***
Прости меня, мой ангел белоснежный,
Подруга дней моих и идеал мой нежный,
Что я, забыв любовь, стремглав туда бросаюсь,
Где смерти пасть… О, ужасаюсь!
В могильный склеп с груди горячей,
Убитый, раненый, лежачий,
Стремглав я падаю… Не плачь, прости,
Все птицы будут петь и розаны цвести
Над свежевырытой могилой,
Куда меня злой рок стремглав опустит.
Тогда поймешь, как я страдал,
Как я любил свой идеал…
Над ней стремглав взойдет моя идея
Во образе цветов, ландышей, роз приятных;
Тогда по повеленью таинств непонятных
Из гроба буду я вставать стремглав ночами
И, отравясь цветов благоуханьем,
Как чудной девицы лобзаньем,
Уйду обратно в гроб стремглав
С прослезненными глазами…

Мещанин Михаил Петров Зотов, старик лет семидесяти, дряхлый и одинокий, проснулся от холода и старческой ломоты во всем теле. В комнате было темно, но лампадка перед образом уже не горела. Зотов приподнял занавеску и поглядел в окно. Облака, облегавшие небо, начинали уже подергиваться белизной, и воздух становился прозрачным, — стало быть, был пятый час, не больше.

Зотов покрякал, покашлял и, пожимаясь от холода, встал с постели. По давнишней привычке, он долго стоял перед образом и молился. Прочел «Отче наш», «Богородицу», «Верую» и помянул длинный ряд имен. Кому принадлежат эти имена, он давно уже забыл и поминал только по привычке. По той же привычке он подмел комнату и сени и поставил свой толстенький четырехногий самоварчик из красной меди. Не будь у Зотова этих привычек, он не знал бы, чем наполнить свою старость.

Поставленный самоварчик медленно разгорался и вдруг неожиданно загудел дрожащим басом.

— Ну, загудел! — проворчал Зотов. — Гуди на свою голову!

Тут же кстати старик вспомнил, что в истекшую ночь ему снилась печь, а видеть во сне печь означает печаль.

Сны и приметы составляли единственное, что еще могло возбуждать его к размышлениям. И на этот раз он с особенною любовью погрузился в решение вопросов: к чему гудит самовар, какую печаль пророчит печь? Сон на первых же порах оказался в руку: когда Зотов выполоскал чайник и захотел заварить чай, то у него в коробочке не нашлось ни одной чаинки.

— Жизнь каторжная! — ворчал он, перекатывая языком во рту крохи черного хлеба. — Экая доля собачья! Чаю нету! Добро бы, простой мужик был, а то ведь мещанин, домовладелец. Срамота!

Ворча и разговаривая с самим собой, Зотов надел свое похожее на кринолин пальто, сунул ноги в громадные неуклюжие калоши (сшитые сапожником Прохорычем в 1867 г.) и вышел на двор. Воздух был сер, холоден и угрюмо покоен. Большой двор, кудрявый от репейника и усыпанный желтыми листьями, слегка серебрился осеннею изморозью. Ни ветра, ни звуков. Старик сел на ступени своего покосившегося крылечка, и тотчас же произошло то, что происходит аккуратно каждое утро: к нему подошла его собака Лыска, большой дворовый пес, белый с черными пятнами, облезлый, полудохлый, с закрытым правым глазом. Подходила Лыска робко, трусливо изгибаясь, точно ее лапы касались не земли, а раскаленной плиты, и всё ее дряхлое тело выражало крайнюю забитость. Зотов сделал вид, что не обращает на нее внимания; но когда она, слабо шевеля хвостом и по-прежнему изгибаясь, лизнула ему калошу, то он сердито топнул ногой.

— Пшла, чтоб ты издохла! — крикнул он. — Про-кля-та-я!

Лыска отошла в сторону, села и уставилась своим единственным глазом на хозяина.

— Черти! — продолжал Зотов. — Вас еще недоставало, иродов, на мою голову!

И он с ненавистью поглядел на свой сарай с кривой поросшей крышей; там из двери сарайчика глядела на него большая лошадиная голова. Вероятно, польщенная вниманием хозяина, голова задвигалась, подалась вперед, и из сарая показалась целая лошадь, такая же дряхлая, как Лыска, такая же робкая и забитая, тонконогая, седая, с втянутым животом и костистой спиною. Она вышла из сарая и в нерешительности остановилась, точно сконфузилась.

— Провала на вас нет… — продолжал Зотов. — Не сгинули вы еще с глаз моих, фараоны каторжные… Небось, кушать желаете! — усмехнулся он, кривя свое злое лицо презрительной улыбкой. — Извольте, сию минуту! Для такого стоящего рысака овса самолучшего сколько угодно! Кушайте! Сию минуту! И великолепную дорогую собаку есть чем покормить!

Ежели такая дорогая собака, как вы, хлеба не желаете, то говядинки можно.

Зотов ворчал с полчаса, раздражаясь всё больше и больше; под конец он, не вынося накипевшей в нем злобы, вскочил, затопал калошами и забрюзжал на весь двор:

— Не обязан я кормить вас, дармоеды! Я не миллионщик какой, чтоб вы меня объедали и опивали! Мне самому есть нечего, одры поганые, чтоб вас холера забрала! Ни радости мне от вас, ни корысти, а одно только горе и разоренье! Почему вы не околеваете? Что вы за такие персоны, что вас даже и смерть не берет? Живите, чёрт с вами, но не желаю вас кормить! Довольно с меня! Не желаю!

Зотов возмущался, негодовал, а лошадь и собака слушали. Понимали ли эти два нахлебника, что их попрекают куском хлеба, — не знаю, но животы их еще более втянулись и фигуры съежились, потускнели и стали забитее… Их смиренный вид еще более раздражил Зотова.

— Вон! — закричал он, охваченный каким-то вдохновением. — Вон из моего дома! Чтоб и глаза мои вас не видели! Не обязан я у себя на дворе всякую дрянь держать! Вон!

Старик засеменил к воротам, отворил их и, подняв с земли палку, стал выгонять со двора своих нахлебников. Лошадь мотнула головой, задвигала лопатками и захромала в ворота; собака за ней. Обе вышли на улицу и, пройдя шагов двадцать, остановились у забора.

— Я вас! — пригрозил им Зотов.

Выгнав нахлебников, он успокоился и начал мести двор. Изредка он выглядывал на улицу: лошадь и собака, как вкопанные, стояли у забора и уныло глядели на ворота.

— Поживите-ка без меня! — ворчал старик, чувствуя, как у него от сердца отлегает злоба. — Пущай-ка кто другой поглядит теперь за вами! Я и скупой и злой… со мной скверно жить, так поживите с другим… Да…

Насладившись угнетенным видом нахлебников и досыта наворчавшись, Зотов вышел за ворота и, придав своему лицу свирепое выражение, крикнул:

— Ну, чего стоите? Кого ждете? Стали поперек дороги и мешают публике ходить! Пошли во двор!

Лошадь и собака понурили головы и с видом виноватых направились к воротам. Лыска, вероятно, чувствуя, что она не заслуживает прощения, жалобно завизжала.

— Жить живите, а уж насчет корма — на-кося, выкуси! — сказал Зотов, впуская их. — Хоть околевайте.

Между тем сквозь утреннюю мглу стало пробиваться солнце; его косые лучи заскользили по осенней изморози. Послышались голоса и шаги. Зотов поставил на место метлу и пошел со двора к своему куму и соседу Марку Иванычу, торговавшему в бакалейной лавочке. Придя к куму, он сел на складной стул, степенно вздохнул, погладил бороду и заговорил о погоде. С погоды кумовья перешли на нового диакона, с диакона на певчих, — и беседа затянулась. Незаметно было за разговором, как шло время, а когда мальчишка-лавочник притащил большой чайник с кипятком и кумовья принялись пить чай, то время полетело быстро, как птица. Зотов согрелся, повеселел.

— А у меня к тебе просьба, Марк Иваныч, — начал он после шестого стакана, стуча пальцами по прилавку. — Уж ты того… будь милостив, дай и сегодня мне осьмушку овса.

Из-за большого чайного ящика, за которым сидел Марк Иваныч, послышался глубокий вздох.

— Дай, сделай милость, — продолжал Зотов. — Чаю, уж так и быть, не давай нынче, а овса дай… Конфузно просить, одолел уж я тебя своей бедностью, но… лошадь голодная.

— Дать-то можно, — вздохнул кум. — Отчего не дать? Но на кой леший, скажи на милость, ты этих одров держишь? Добро бы лошадь путевая была, а то — тьфу! глядеть совестно… А собака — чистый шкилет! На кой чёрт ты их кормишь?

— Куда же мне их девать?

— Известно куда. Сведи их к Игнату на живодерню — вот и вся музыка. Давно пора им там быть. Настоящее место.

— Так-то оно так!.. Оно пожалуй…

— Живешь Христа ради, а скотов держишь, — продолжал кум. — Мне овса не жалко… Бог с тобою, но уж больше, брат, того… начетисто каждый день давать. Конца края нет твоей бедности! Даешь, даешь и не знаешь, когда всему этому конец придет.

Кум вздохнул и погладил себя по красному лицу.

— Помирал бы ты, что ли! — сказал он. — Живешь и сам не знаешь, для чего… Да ей-богу! А то, коли господь смерти не дает, шел бы ты куда ни на есть в богадельню или странноприютный дом.

— Зачем? У меня родня есть… У меня внучка…

И Зотов начал длинно рассказывать о том, что где-то на хуторе живет внучка Глаша, дочь племянницы Катерины.

— Она обязана меня кормить! — сказал он. — Ей мой дом останется, пущай же и кормит! Возьму и пойду к ней. Это, стало быть, понимаешь, Глаша… Катина дочка, а Катя, понимаешь, брата моего Пантелея падчерица… понял? Ей дом достанется… Пущай меня кормит!

— А что ж? Чем так, Христа ради жить, давно бы пошел к ней.

— И пойду! Накажи меня бог, пойду. Обязана!

Когда час спустя кумовья выпили по рюмочке, Зотов стоял посреди лавки и говорил с воодушевлением:

— Я давно к ней собираюсь! Сегодня же пойду!

— Оно конечно! Чем так шалтай-балтай ходить и с голоду околевать, давно бы на хутора пошел.

— Сейчас пойду! Приду и скажу: бери себе мой дом, а меня корми и почитай. Обязана! Коли не желаешь, так нет тебе ни дома, ни моего благословения! Прощай, Иваныч!

Зотов выпил еще рюмку и, вдохновленный новой мыслью, поспешил к себе домой… От водки его развезло, голова кружилась, но он не лег, а собрал в узел всю свою одежду, помолился, взял палку и пошел со двора. Без оглядки, бормоча и стуча о камни палкой, он прошел всю улицу и очутился в поле. До хутора было верст 10—12. Он шел по сухой дороге, глядел на городское стадо, лениво жевавшее желтую траву, и думал о резком перевороте в своей жизни, который он только что так решительно совершил. Думал он и о своих нахлебниках. Уходя из дома, он ворот не запер и таким образом дал им волю идти куда угодно.

Не прошел он по полю и версты, как позади послышались шаги. Он оглянулся и сердито всплеснул руками: за ним, понурив головы и поджав хвосты, тихо шли лошадь и Лыска.

— Пошли назад! — махнул он им.

Те остановились, переглянулись, поглядели на него. Он пошел дальше, они за ним. Тогда он остановился и стал размышлять. К полузнакомой внучке Глаше идти с этими тварями было невозможно, ворочаться назад и запереть их не хотелось, да и нельзя запереть, потому что ворота никуда не годятся.

«В сарае издохнут, — думал Зотов. — Нешто и впрямь к Игнату?»

Изба Игната стояла на выгоне, в шагах ста от шлагбаума. Зотов, еще не решивший окончательно и не зная, что делать, направился к ней. У него кружилась голова и темнело в глазах…

Мало он помнит из того, что произошло во дворе живодера Игната. Ему помнится противный тяжелый запах кожи, вкусный пар от щей, которые хлебал Игнат, когда он вошел к нему. Точно во сне он видел, как Игнат, заставив его прождать часа два, долго приготовлял что-то, переодевался, говорил с какой-то бабой о сулеме; помнится, что лошадь была поставлена в станок, после чего послышались два глухих удара: один по черепу, другой от падения большого тела. Когда Лыска, видя смерть своего друга, с визгом набросилась на Игната, то послышался еще третий удар, резко оборвавший визг. Далее Зотов помнит, что он, сдуру и спьяна, увидев два трупа, подошел к станку и подставил свой собственный лоб…

Потом до самого вечера его глаза заволакивало мутной пеленой, и он не мог разглядеть даже своих пальцев.

Агафья

Анна на шее

Анюта

Ариадна

Архиерей

Бабы

Барыня

Беглец

Беда <1886>

Беда <1887>

Беззащитное существо

Белолобый

Беседа пьяного с трезвым чёртом

Брак по расчету(Роман в 2-х частях)

Брожение умов(Из летописи одного города)

В вагоне

В овраге

В потемках

В ссылке

Ванька

Ведьма

Верочка

Винт

Вишневый садКомедия в 4-х действиях

Водевиль

Восклицательный знак(Святочный рассказ)

Враги

Встреча весны(Рассуждение)

Выигрышный билет

Горе

Грешник из Толедо(Перевод с испанского)

Гриша

Дама с собачкой

Дачники

Два скандала

Двадцать девятое июня(Рассказ охотника, никогда в цель не попадающего)

Детвора

Добрый знакомый

Дом с мезонином(Рассказ художника)

Дома

Дополнительные вопросы

Дорогая собака

Дорогие уроки

Дочь Альбиона

Драма <1886>

Драма <1887>

Драма на охотеИстинное происшествие

Душечка

Дуэль

Дядя ВаняСцены из деревенской жизни в четырех действиях

Егерь

Жалобная книга

Жена

Жены артистов(Перевод… с португальского)

Живой товар

Жизнь в вопросах и восклицаниях

Жизнь прекрасна!(Покушающимся на самоубийство)

За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь

За яблочки

Забыл!!

Загадочная натура

Задача

Задачи сумасшедшего математика

Зеленая коса(Маленький роман)

Зиночка

Злой мальчик

Злоумышленник

И то и се(Письма и телеграммы)

И то и сеПоэзия и проза

ИвановДрама в четырех действиях

Идиллия — увы и ах!

Из записной книжки старого педагога

Ионыч

Исповедь, или Оля, Женя, Зоя(Письмо)

История одного торгового предприятия

Календарь «Будильника»на 1882 год. Март—апрель

Каникулярные работы институтки Наденьки N

Канитель

Каштанка

Комические рекламы и объявления(Сообщил Антоша Чехонте)

Контора объявлений Антоши Ч.

Корреспондент

Кот

Который из трех?(Старая, но вечно новая история)

Крыжовник

Кухарка женится

Летающие островаСоч. Жюля Верна

ЛешийКомедия в 4-х действиях

Лошадиная фамилия

Мальчики

Маска

МедведьШутка в одном действии

Мелюзга

Месть

Мой юбилей

Моя жизньРассказ провинциала

Мужики

На большой дорогеДраматический этюд в одном действии

На волчьей садке

На гвозде

На мельнице

На охоте

На пути

Налим

Нарвался

Не в духе

Невеста

Ненастье

Ненужная победа(Рассказ)

Неудачный визит

Нищий

Ночь перед судом

О вреде табакаСцена-монолог в одном действии

О женщины, женщины!..

О любви

Огни

Он и она

Орден

Отрывок

Палата № 6

Папаша

Пари

Перед свадьбой

Пережитое(Психологический этюд)

Переполох

Пересолил

Петров день

Письмо к ученому соседу

По-американски

Попрыгунья

После театра

ПредложениеШутка в одном действии

Припадок

Пропащее дело(Водевильное происшествие)

Радость

Размазня

Рассказ неизвестного человека

Репетитор

Речь и ремешок

Розовый чулок

Роман адвоката(Протокол)

Роман с контрабасом

Рыбья любовь

Салон де варьете

Свадьба

СвадьбаСцена в одном действии

«Свидание хотя и состоялось, но…»

Свирель

Святою ночью

Сельские эскулапы

Сирена

Скверная историяНечто романообразное

Скрипка Ротшильда

Скучная история(Из записок старого человека)

Случай из практики

Смерть чиновника

Событие

Соседи

Спать хочется

Справка

Степь

Страх(Рассказ моего приятеля)

Студент

Суд

Супруга

Счастье

Съезд естествоиспытателей в Филадельфии(Статья научного содержания)

Татьяна РепинаДрама в 1 действии

Темпераменты(По последним выводам науки)

Толстый и тонкий

Тоска

Трагик поневолеШутка в одном действии

Три года

Три сестрыДрама в четырех действиях

Тряпка(Сценка)

Тысяча одна страсть или страшная ночь(Роман в одной части с эпилогом)

Унтер Пришибеев

Устрицы

Учитель

Учитель словесности

Философские определения жизни

Хамелеон

Хирургия

Хористка

Хорошие люди

Цветы запоздалые

ЧайкаКомедия в четырех действиях

Человек в футляре

Черный монах

Что чаще всего встречается в романах, повестях и т.п.?

Шуточка

Экзамен(Из беседы двух очень умных людей)

Экзамен на чин

ЮбилейШутка в одном действии

Ярмарка

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *