Борис зайцев афон

Борис зайцев афон

Борис Константинович Зайцев

Зайцев Борис Константинович (1881/1972) — русский писатель-эмигрант. В его прозе прослеживается тема космического единения природы и человека («Аграфена», «Голубая звезда»). Кроме того, в его творчестве отразился поиск интеллигенцией своего места во время русской революции 1905/1907 гг. (роман «Дальний край»). Также его перу принадлежит книга воспоминаний «Москва», так называемые «житийные портреты», например, «Преподобный Сергий Радонежский», и биографии российских писателей.

Гурьева Т.Н. Новый литературный словарь / Т.Н. Гурьева.

– Ростов н/Д, Феникс, 2009, с. 101.

Зайцев Борис Константинович (29.01.1881—28.01. 1972), писатель, очеркист, мемуарист, переводчик. Родился в Орле в дворянской семье, детство провел в имении родителей – с. Усты Жиздринского у. Калужской губернии. Окончив в 1898 Калужское реальное училище, учился в Императорском техническом училище в Москве, Горном институте в Петербурге, на юридическом факультете Московского университета, но, не закончив его, предался всецело литературной деятельности. Первые рассказы Зайцева напечатаны Л. Андреевым в 1901 в московской газете «Курьер». В 1900-х Зайцев погружается в литературную жизнь Москвы и Петербурга, публикуется в самых различных изданиях, участвует в собраниях телешовского кружка «Среда», московского литературно-художественного кружка, «Башни» Вяч. Иванова в Петербурге и сближается с многими литераторами-современниками (И. Бунин, Л. Андреев, П. Муратов и др.). В 1906 вместе с Г. Глаголем, П. Ярцевым, Эллисом основывает литературную группу «Зори», выпускавшую одноименный журнал. В 1906 в петербургском издательстве «Шиповник» вышла в свет первая книга Зайцева «Рассказы» в оформлении М. Добужинского, принесшая автору громкий успех. До революции были изданы еще 5 рассказов Зайцева и роман «Дальний край» (1912).

Главными чертами прозы Зайцева критика называла «доверие к жизни и оправдание ее», «просветленный оптимизм». «Это не чеховское убеждение-вера, что жизнь станет прекрасною через 1000 лет, а признание благою самой первоосновы жизни — принятие ее даже в настоящем ее проявлении», — отмечала Е. А. Колтоновская. В литературе Серебряного века книги Зайцева выделяются особой тихостью, умиротворенностью. Просветленное и гармоничное, творчество Зайцева устремлено к миру горнему; его лирические герои — «путники» и «странники» по жизни — ощущают нераздельность, целостность природы и человека, их слиянность в едином Космосе. На духовное развитие Зайцева немалое влияние оказал В. Соловьев, который «пробивал пантеистическое одеяние юности и давал толчок к вере» («О себе»).

От первых, импрессионистических «рассказов-поэм» Зайцев постепенно переходит к сюжетным произведениям, написанным в «тургеневско-чеховской» манере. Взаимодействие реалистической и модернистской традиций русской литературы определяет неповторимый зайцевский стиль, отличающийся особой прозрачностью, акварельностью красок, сердечным лиризмом. Ритмическая и звуковая организация речи придает прозе Зайцева живописную музыкальность.

Начиная с 1904 Зайцев часто бывает в Италии, ставшей его второй духовной родиной, и создает цикл очерков, вошедший в книгу «Италия» (1918). Зайцев осуществил перевод «Ада» Данте ритмизованной прозой (вышел в свет только в 1961 в Париже).

Первый период творчества Зайцева завершает повесть «Голубая звезда» (1918), которую породила «Москва мирная и покойная, послечеховская, артистическая и отчасти богемная, Москва друзей поэзии и Италии — будущих православных» («О себе»). В светлой печали, судьбах героев (напоминающих отчасти персонажей Достоевского), картинах литературной и театральной жизни сквозит предчувствие крушения этого непрочного мира.

В истории нашей страны были времена, когда выехать за её пределы возможно было исключительно с согласия кого-то из самого высокого партийного начальства. Так, Борис Зайцев только благодаря содействию Луначарского получил визу и покинул Россию, что было для писателя равносильно сохранению жизни. С годами — с тридцатых до восьмидесятых годов двадцатого столетия — государство ослабляло свою хватку, а далее всё пришло к тому, что каждый гражданин сам решает, ехать ли за границу, в какую страну и надолго ли. Причём, если раньше на пути за пределы страны перед человеком вставали труднопреодолимые бумажно-административные препятствия, то сегодня достаточно заглянуть на специальный сайт, и все проблемы улетучиваются

В исторической катастрофе, постигшей Россию, Зайцев сохранил незапятнанной честь русского писателя, офицера, интеллигента. Первая мировая война застала Зайцева в имении Притыкино Каширского у. Тульской губ. Это — «великое испытание, посланное людям за то, что они много нагрешили и “забыли Бога”, — пишет он Г. И. Чулкову. — …Все без исключения ответственны за эту войну. Я тоже ответственен. Мне — это тоже напоминание — о неправедной жизни». По окончании Александровского военного училища в марте 1917 Зайцев был произведен в офицеры, но участвовать в боях ему не довелось: заболев крупозным воспалением легких, он получает отпуск и незадолго до окт. 1917 уезжает в Притыкино. 1917—22 стали самыми тяжелыми для семьи Зайцевых. В первый день февральской революции убит его племянник, в 1919 умирает отец, вскоре арестован и расстрелян сын жены Зайцева от первого брака А. Смирнов. Зайцев сотрудничает в «Книгоиздательстве писателей в Москве», в 1921 избран председателем Всероссийского союза писателей; как член Комитета помощи голодающим арестован и несколько дней проводит на Лубянке.

Страдания и потрясения революционных лет приводят Зайцева к осознанному принятию Православной веры и к Церкви, верным чадом которой он остается до конца дней. С этого времени в его творчестве, по собственным словам писателя, «хаосу, крови и безобразию» будут противостоять «гармония и свет Евангелия, Церкви» («О себе»). Православное мировоззрение автора отразилось уже в рассказах 1918—21 («Душа», «Белый свет», «Уединение»), где Зайцев, расценивая революцию как закономерное возмездие за «распущенность, беззаботность… и маловерие», не впадает в озлобленность или ненависть, но призывает современника-интеллигента к покаянию, любви, кротости и милосердию. Рассказ «Улица св. Николая» — образная хроника исторической жизни России начала века, редкая по точности и глубине осмысления событий; кроткий старичок возница Миколка (не сам ли Николай Чудотворец?), спокойно погоняющий лошаденку по Арбату, крестящийся на церкви, вывезет страну, как верится автору, из самых тяжких исторических испытаний. Главнейший мотив, проходящий сквозь творчество — мотив смирения, понимаемого в христианском смысле, как мужественное принятие всего, посылаемого Богом.

В 1922 Зайцев с семьей выезжает на лечение за границу в Берлин, а с 1924 живет в Париже, где и проходит его более чем полувековой период эмигрантского творчества. Зайцев печатается почти во всех изданиях Русского зарубежья, организует литературные вечера и встречи, поддерживает дружеские отношения с И. Буниным, А. Ремизовым, Д. Мережковским, З. Гиппиус, А. Куприным, И. Шмелевым, М. Осоргиным и др. Духовником семьи Зайцевых стал известный богослов, архим. Киприан (Керн). В 1928 Зайцев принимает участие в первом съезде писателей Русского зарубежья в Белграде, указом короля Югославии Александра награжден орденом св. Саввы Сербского. С 1947 и до конца жизни Зайцев находится на посту председателя Союза русских писателей и журналистов, возглавляет литературный отдел в газете «Русская мысль».

В 1925 увидел свет роман Зайцева «Золотой узор». Беспечная, нравственно надломленная жизнь образованных слоев предреволюционной России сменяется страшной обстановкой расстрелов, лишений, террора. Зайцев обнаруживает истоки национальной трагедии и те силы, которые способны противостоять ей. Этот роман одновременно и суд над революцией, и покаяние. Герои образуют «союз людей», творящих дела любви и смиренно несущих крест испытаний.

Облик России трагической, «терзающей и терзаемой», воссоздан и в «повестях смертей» к. 20-х: «Странное путешествие» (1926), «Авдотья-смерть» (1927), «Анна» (1929). В творчестве Зайцева они уникальны по мрачному колориту, жесткому письму, обилию страшных и жестоких сцен. Но трагизм их не безысходен: в темноте, под рев метели, опустившейся на Россию, молится «за всех» в своей комнатке хрупкая девушка, смиренная непреклонность которой является тем камнем, на котором утверждается Россия («Авдотья-смерть»).

Благодаря страданиям и потрясениям революции, как писал сам Зайцев, он открыл для себя неведомый прежде материк — «Россию Святой Руси». В эмиграции, вдали от родины, тема Святой Руси становится главной в творчестве художника. В 1925 вышла в свет книга Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский» — жизнеописание самого почитаемого русского святого. Монашеский подвиг Сергия, возродившего духовную силу Руси в годы ордынского ига, служил напоминанием о том, что нынче, когда Россия оказалась под новым, более страшным игом, необходима прежде всего духовная, созидательная работа. В то же время Зайцев избежал политизации облика преподобного. Др. важной задачей книги было показать характер русской православной духовности. Устоявшемуся представлению, что все русское — «гримаса, истерия и юродство, достоевщина», Зайцев противополагал духовную трезвенность Сергия — пример «ясности, света прозрачного и ровного», любимейшего самим русским народом.

«Россия Святой Руси» воссоздается Зайцевым во множестве очерков и заметок 20—60-х — об Оптиной Пустыни и ее старцах, о святых Серафиме Саровском, Иоанне Кронштадтском, патриархе Тихоне, церковных деятелях русской эмиграции, Богословском институте и Сергиевом подворье в Париже, русских монастырях во Франции.

Многие из них пронизаны чувством позднего раскаяния и горечи, как, напр., очерк о св. Серафиме Саровском, которого дореволюционная интеллигенция считала слишком «простонародным», посмеивалась над его канонизацией в 1903 и лишь теперь, вдали от родины, открыла для себя этого величайшего святого.

В мае 1927, вдохновленный рассказами поэта кн. Д. Шаховского, принявшего монашество, Зайцев совершает паломничество в центр вселенского Православия — на Святую гору Афон, а в 1935 вместе с женой посещает Валаамский монастырь, принадлежавший тогда Финляндии. Итогом этих поездок явились книги очерков «Афон» (1928) и «Валаам» (1936), ставших лучшими описаниями этих святых мест в литературе XX столетия. Паломничество на Афон Зайцев считал важнейшим событием в своей биографии. На Святой горе он жил напряженной религиозной жизнью, много молился, беседовал со старцами и вернулся оттуда, по свидетельству жены, «обновленный и изнутри светлый» («Другая Вера»). Однако в его книге нет рассуждений о сугубо богословских и церковных предметах, цель автора иная: «Я пытаюсь дать ощущение Афона; как я его видел, слышал, вдыхал…» Писатель, не предлагая читателю проповедь, вводит его в мир Церкви путем светским — «эстетическим», и эта «сверхзадача» книги «глубоко скрыта под внешне ярким, как бы сугубо светским описанием». Зайцев дает читателю возможность почувствовать мир православного монашества, пережить вместе с автором минуты тихого созерцания. Щемящим чувством родины проникнуты картины уникального оазиса русской духовности, образы приветливых иноков и молитвенников-старцев. Свою миссию русского писателя, оказавшегося в изгнании, Зайцев осознал как приобщение и соотечественников, и западного мира к святыням Православия, как «просачивание в Европу и в мир, своеобразная прививка Западу чудодейственного “глазка” с древа России…» («Ответ Мюллеру»). В его книгах, однако, нет никакого учительства. Метод автора — не доказать истинность Православия, но показать его облик, пробудить к нему интерес, осторожно развеять предубеждения. Предложить Истину — и преклониться перед ее сиянием.

В романе «Дом в Пасси» (1935) воссоздана жизнь русской эмиграции во Франции. Драматические судьбы русских изгнанников, выходцев из различных слоев общества объединяет мотив «просветляющего страдания». Центральный персонаж романа — монах Мельхиседек, подвизающийся в миру. Он воплощает православный взгляд на мир, на происходящие события, на проблему зла и страдания: «Последние тайны справедливости Божьей, зла, судеб мира для нас закрыты. Скажем лишь так: любим Бога и верим, плохо Он не устроит».

На протяжении 20 лет Зайцев создавал автобиографическую тетралогию «Путешествие Глеба», состоящую из книг «Заря», «Тишина», «Юность» и «Древо жизни» (1934—53), охватывающую период с 1880-х по 1930-е. Сам автор определял ее жанр как «роман-хроника-поэма» и говорил, что главное действующее лицо в ней — Россия, «тогдашняя ее жизнь, склад, люди, пейзажи, безмерность ее…» («О себе»). Все персонажи хроники, стоящей в одном ряду с «Жизнью Арсеньева» И. Бунина, «Летом Господним» И. Шмелева, «Детством Никиты» А. Толстого, имеют реальные прототипы. «Осмысляя образ Глеба, Зайцев подчеркивал в нем… черты, характерные для всего поколения в целом… Созерцательный, пассивный и отчасти жертвенный характер героя соответствует облику его небесного покровителя — св. Глеба (наряду со св. Борисом), первого русского святого-мученика, завещавшего России свой “образ кротости”» (Воропаева Е. В. Жизнь и творчество Бориса Зайцева).

Зайцев известен и как вдумчивый критик и литературовед. Его очерки и мемуары о деятелях русской культуры (среди которых Блок, Белый, Бальмонт, Вяч. Иванов, Бердяев, Ал. Бенуа, Муратов, Мочульский, Бунин, Шмелев, Цветаева, Ремизов, Мережковский, А. Толстой и др.), собранные в книгах «Москва», «Далекое», «Братья-писатели», остаются непревзойденными по спокойной объективности и глубине постижения духовной сущности человека. Исполняя христианскую заповедь о неосуждении ближнего, Зайцев в то же время четко разделяет добро и зло. Жизнь сердца и души русских классиков бережно воссоздана Зайцевым в беллетризованных биографиях «Жизнь Тургенева» (1932), «Жуковский» (1951), «Чехов» (1954).

А. М. Любомудров

Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа.

Зайцев Борис Константинович (1881 — 1972), прозаик. Родился 29 января (10 февраля н.с.) в Орле в семье горного инженера. Детские годы прошли в селе Усты Калужской губернии «в атмосфере приволья и самого доброго к себе отношения со стороны родителей». С этого времени он испытывает «колдовскую власть», каковую всю жизнь радостно испытывает — власть книги.

В Калуге он заканчивает классическую гимназию и реальное училище. В 1898 «не без внушений любимого отца» выдерживает экзамены в Императорское техническое училище. Учится только год: его отчисляют за участие в студенческих волнениях. Едет в Петербург, поступает в Горный институт, но скоро его оставляет, возвращается в Москву и, снова успешно сдав экзамены, становится студентом юридического факультета университета, но, проучившись три года, бросает университет. Увлечение литературой становится делом всей жизни.

Свои первые литературные опыты Зайцев отдает на суд патриарха критики и публицистики Н.Михайловского, редактора журнала народничества «Русское богатство» и получает его благосклонное напутствие. В 1900 он встречается в Ялте с Чеховым, благоговейное отношение к которому сохраняет на всю жизнь. Чехов отметил талант молодого писателя. Леонид Андреев опубликовал в «Курьере» рассказ Зайцева «В дороге», который возвестил; о рождении самобытного прозаика. В 1902 входит в московский литературный кружок «Среда», объединявший Н.Телешова, В.Вересаева, И.Бунина, Л.Андреева, М.Горького и др.

Первые успешные публикации открывают Зайцеву дорогу в любые журналы. О нем заговорили, появились первые рецензии и очерки творчества. Главным достоинством его рассказов, повестей, романов, пьес была радость жизни, светлое оптимистическое начало его мировидения.

В 1906 его знакомство с Буниным переходит в близкую дружбу, которая сохранится до последних дней их жизней, хотя временами они ссорились, впрочем, очень быстро мирясь.

В Москве в 1912 образуется кооператив «Книгоиздательство писателей», в которое входят Бунин и Зайцев, Телешов и Шмелев и др.; здесь в сборниках «Слово» Зайцев печатает такие значительные произведения, как «Голубая звезда», «Мать и Катя», «Путники». Здесь же начинается публикация его первого собрания сочинений в семи томах.

В 1912 он женится, рождается дочь Наташа. Среди этих событий личной жизни он завершает работу над романом «Дальний край» и приступает к переводу «Божественной комедии» Данте.

Зайцев подолгу живет и работает в отцовском доме в Притыкино Тульской губернии. Здесь получает весть о начале первой мировой воины и повестку о мобилизации. Тридцатипятилетний писатель в 1916 становится курсантом военного училища в Москве, а в 1917 — офицером запаса пехотного полка. Воевать ему не пришлось — началась революция. Зайцев пытается найти в этом разрушающемся мире место для себя, что дается с большим трудом, многое возмущает, оказывается неприемлемым.

Участвует в работе Московской просветительской комиссии. Далее радостные события (публикации книг) сменяются трагическими: арестован и расстрелян сын жены (от первого брака), умирает отец. В 1921 его выбирают председателем Союза писателей, в этом же году деятели культуры вступают в комитет помощи голодающим, а через месяц их арестовывают и отвозят на Лубянку. Зайцева через несколько дней освобождают, он уезжает в Притыкино и возвращается весной 1922 в Москву, где заболевает тифом. После выздоровления решает с семьей ехать за границу для поправки здоровья. Благодаря содействию Луначарского получает визу и покидает Россию. Сначала живет в Берлине, много работает, затем в 1924 приезжает в Париж, встречается с Буниным, Куприным, Мережковским и навсегда остается в столице эмигрантского зарубежья. Зайцев до конца своих дней активно работает, много пишет, печатается. Осуществляет давно задуманное — пишет художественные биографии дорогих ему людей, писателей: «Жизнь Тургенева» (1932), «Жуковский» (1951), «Чехов»(1954).

В 1964 пишет последний свой рассказ «Река времен», который даст название и последней его книге.

21 января 1972 в возрасте 91 года Зайцев скончался в Париже. Похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Использованы материалы кн.: Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000.

Далее читайте:

Надежда БАБЕНКО. Жанровые особенности исповеди в рассказе Б. К. Зайцева «Грех». 22.09.2011

Сочинения:

Собр. соч.: В 7 т. М., 1916—19; Собр. соч.: В 6 т. Берлин; М.; Пг., 1922—23; Соч.: В 3 т. М., 1933; Собр. соч.: В 8 т. М., 1999—2000; Странник (Цикл очерков). СПб., 1994; Дни (Цикл очерков). М., 1995; Знак Креста. Роман. Очерки. Публицистика. М., 2000; Б. К. Зайцев о русских и советских писателях / Публ. Л. Н. Назаровой // Русская литература. 1989. № 1.

Литература:

Борис Константинович Зайцев. Библиография / Сост. Р. Герра. Париж, 1982; Колтоновская Е. А. Борис Зайцев // Русская литература XX в.: 1890—1910. Т. 3. Кн. 8. М., 1916; Романенко А. Земные странствия Бориса Зайцева // Зайцев Б. К. Голубая звезда. М., 1989; Прокопов Т. Ф. Вступ. статья // Зайцев Б. К. Осенний свет. М., 1990; Воропаева Е. В. Жизнь и творчество Бориса Зайцева // Зайцев Б. К. Соч.: В 3 т. Т. 1. М., 1993; Любомудров А. М. Монастырские паломничества Бориса Зайцева // Русская литература. № 1. 1995; Дунаев М. М. Православие и русская литература. Ч. 6. М., 2001; Вступ. статьи к тт. 1—8 собр. соч.; Проблемы изучения жизни и творчества Б. К. Зайцева. . Калуга, 1998; . Калуга, 2000; В поисках гармонии (О творчестве Б. К. Зайцева). Орел, 1998; Зайцева-Соллогуб Н. Б. Я вспоминаю. М., 1998.

Святая Гора в русской литературе: книга Бориса Зайцева «Афон»

Традиция изображения Афона в отечественной словесности формировалась в ХVIII – ХIХ вв. и находила воплощение в воспоминаниях паломников, очерковых произведениях (В.Григорович-Барский, Н.Благовещенский, К.Леонтьев, Н.Страхов и др.), а также в иноческой литературе о Святой Горе – книгах Святогорца (иеросхимонаха Сергия (Веснина)), инока Парфения (Агеева), монаха Азарии (Попцова). Однако собственно художественное освоение этой темы открывается книгой «Афон» Бориса Константиновича Зайцева (1881 – 1972) – видного русского писателя Серебряного века и первой волны эмиграции.

В мае 1927 г. Зайцев совершил 17-дневное паломничество на Святую Гору. По его завершении из серии газетных публикаций сложилось целостное произведение, ставшее путевым дневником, историческим очерком, проникновенной исповедью автора, который «был на Афоне православным человеком и русским художником» и с трепетом ощутил здесь дух утраченной России.

Экспозиционные штрихи к описанию Афона, представшего «в своем вековом и благосклонном величии», передают особое состояние этого «острова молитвы», который «мало занят внешним» и в то же время свободен от жесткой противопоставленности окружающему миру, ибо не угроза, а любовь задавала тон в «тысячелетнем монашеском царстве». Библейские и литургические ассоциации возникают у повествователя при первом соприкосновении с афонским горным пейзажем, в котором он распознает нечто «ветхозаветно-грандиозное», прозревая на недосягаемой горной высоте образ «престола неба». Панорамное изображение афонского уклада, сердечное вживание в атмосферу монастырских покоев воскрешают в его памяти «образ давней, навсегда ушедшей Руси, что отводит к детству, быту и провинции» и сочетаются с первым вглядыванием в персонажный мир. Мелькнувший в начальной части силуэт «скромного монашка» художественно ассоциируется с собирательным, близким эмигрантской участи самого автора образом странника: «Я не запомнил его имени. Даже и внешность не удержалась. Один из тех безвестных и смиренных, каких много я встречал потом на Афоне, не имеющих куда преклонить главы, иногда всю жизнь проводящих в странничестве, иногда оседающих где-нибудь при скитах и келиях, на тяжелой работе и полуголодной жизни. Иногда живут они и совсем пустыннически в небольших каливах. Разные среди них бывают типы – от бродяжки до подвижника… славящего в тишине Бога. Иные на самом Афоне полагают, что среди таких-то вот, в безвестности и внешнем бесславии, и живет слава Афона».

Изображение афонского монашеского бытия развивается как в обзорных, так и детализированных зарисовках Пантократора, Ватопеда, Андреевского скита, Пантелеймонова монастыря и особенно Старого Руссика – «колыбели русского монашества на Афоне», где, по ощущению автора, Византия уступала место «бедности и скромности… какого-нибудь среднерусского монастырька», где «с любопытством и доброжелательным удивлением глядели на нас русские серые глаза, простые лица полумонашеского, полукрестьянского общежития».

История и сегодняшний день монастыря св. Пантелеймона побуждают автора к раздумьям о надвременном смысле «облика Целителя и Утешителя-отрока, укрепленного в Восточной Церкви», к тому, чтобы в его изображении различить «звук величайшей мировой нежности», особенно внятный, по мысли Зайцева, русскому сердцу, которое «раскрывается на призыв кроткого Великомученика»: «Это преимущественно “русский” святой, как и Николай Мирликийский». Русский идеал тихой, кроткой, чуждой экстатическим проявлениям святости, который немногим ранее постигался писателем в личности преподобного Сергия («Преподобный Сергий Радонежский», 1925), воспринимается здесь как противовес разрушительным стихиям национальной истории: «Не потому ли он так привился у русских, что России более, чем какой-либо стране, при ее великих, но подчас слепых силах и страстях, ее великой иногда тьме и “карамазовщине”, более чем кому-либо нужна целительная ложечка св. Пантелеймона?» В послереволюционных условиях, когда «нет России, и нет поддержки оттуда», эмигрантская среда русского Парижа, русской Сербии, откуда идут в афонские монахи, позволяет, как верится автору, этому идеалу святости не оскудеть до конца.

Глазами воцерковленного мирянина увидена в книге и литургическая жизнь Афона. Молитва за всенощным бдением в Андреевском скиту, во время которой на рассказчика «все взглянуло взором загадочного мира», помогает ему прочувствовать и передать отличие монастыря от приходского храма, поскольку «Церковь в миру окружена жизнью, ее столкновениями, драмами и печалями», а «здесь все ровнее, прохладнее, как бы отрешеннее», пропитано «воздухом предгорий», устремляющим к «вершинам духа». Вслушивание в читаемые за богослужением житийные и святоотеческие творения, проникновение в их богатый образный мир рождают в Зайцеве-писателе размышления о художественной силе этих текстов, воспринимаемых, однако, в монастыре в качестве «не возвышенной поэзии и перворазрядной литературы, не “лирического вопля” синайского игумена», а как «часть внутренней жизни, урок в битве за душу, за взращивание и воспитание высшего в человеке за счет низшего».

Посещение гробницы Андреевского скита, приоткрывающее опыт афонского восприятия смерти и напоминающее автору об описанных Святогорцем местных традициях погребения, приближает его к пониманию духовного идеала Афона, состоящего в «малозаметной, “невыдающейся” жизни в Боге и свете, настолько скромной, что точно бы она отклоняет от себя все сильно действующее на воображение: чудеса, видения, нетленность мощей». Глубоко принятая в сердце, афонская атмосфера прирастает у Зайцева автобиографическими ассоциациями, лирическими воспоминаниями о детстве, России, «родных лесах калужских», «голосах коренной русской речи», что уже первым рецензентам этой книги дало основание заметить, что «автор принес с собой на Афон смиренную готовность принять, не рассуждая, не сомневаясь, весь целиком, открывшийся ему особенный мир… Его Афон добрый и спокойный. Паломника всюду окружает и несет волна любовной ласковости».

Художническое мировидение открывает автору книги путь к постижению как важных сторон афонской жизни, так и сокровенных процессов, происходящих в душе, впитавшей атмосферу Святой Горы. Писатель чутко улавливает особый «эстетический ритм» взаимного обращения на Афоне, с мягкими, неспешными «манерами, движениями, речью, поклонами», врачующий даже на короткое время попавшего сюда мирянина и благоприятствующий «наибольшему расцвету лучших человеческих свойств».

Переживший в молодости увлечение «жизнетворческими» концепциями Серебряного века, Зайцев интуитивно прозревает, как уединенное бытие в Боге приводит к тому, что «здесь самую жизнь обращают в священную поэму», земная обыденность претворяется в неустанное, приближающее к вечности молитвенное делание, ибо «когда все спят, здесь, на пустынном мысу, сотни людей предстоят Богу». В утонченно-ассоциативном восприятии Зайцева, образно соотносящего далекие исторические эпохи, опыт Афона знаменует христианское одухотворение многовекового пути человеческого рода, начиная с языческой древности, запечатленной в гомеровском эпосе: «Тишина, полдень. Слева Афон и горы, справа море с туманными, голубоватыми, тоже будто плывущими в зеркальности островами… И, быть может, в ясный день, в хорошую подзорную трубу я рассмотрел бы рыжие холмы тысячелетней Трои. Передают же “баснописцы”, что на горе Афон были видны условные огни греков под Троей, и Афонская вершина будто бы передавала их царице Клитемнестре… Теплым кармином тронул “Эос” верхушку Святой Горы, церковку Преображения…»

Избранный Зайцевым путь образного вживания в духовный и природный мир Афона вызвал в эмигрантской религиозно-философской критике примечательные, хотя и не бесспорные соображения об этой книге как свидетельстве медленного, не всегда последовательного, но все же «возвращения всей культуры к Церкви». Притом, что «Зайцев полюбил Церковь, познал то, что в ней есть ключ к жизни, он чувствует тайну Церкви», все же паломник и художник, эти «две души афонского странника незримо борются между собою», а в Церкви автор «ищет прежде всего ее человеческую сторону – тут ему все яснее и дороже».

Панорама бытия Святой Горы расширяется у Зайцева в живописании самых разнообразных людских судеб, связанных с Афоном. В разделе «Святые Афона», художественно переосмысляя патериковый материал, автор рисует образы святых Петра и Афанасия Афонских – «воплотителя типа молчальников», жившего «вне» истории и ведшего разговор «только с Богом, морем, звездами», и «святого-деятеля», «гиганта исполинской силы», созидателя общинной жизни, «как бы Петра Великого Афона»; Иоанна Кукузеля – монастырского пастуха, «христианского Орфея», «музыканта Господня», в чьем лице «Церковь благословила поэта и певца». В этих живых портретах, далеких от иконописной условности, антиномично соединились прошлое и настоящее афонской земли, история и вечность, человеческое творчество и Божественное Промышление. Укоренившееся здесь «отношение к святым, как к только что ушедшим», интуиция о том, что все «теперешнее еще полно ими», приоткрывают таинственную сопряженность их опыта, духовных устремлений и борений с жизнью предметного мира: промыслительная смерть св. Афанасия под рухнувшим куполом возводимого его трудами храма высветила «связь строителя со строением, его глубокое внедрение в земное творчество».

Участный художнический взор обращен в книге Зайцева и на непосредственных спутников и собеседников. Это и приоткрывшаяся повествователю история монастырского библиотекаря иеромонаха В., с его трудным, растянувшимся на годы уходом от мирской жизни, что отдаленно, по контрасту ассоциируется с «бегством» Толстого («Но ему была помощь, а Толстой одинок, опутан до конца тоской, пленом постылой жизни»), и «драматургично» переданный спор афонского отшельника с прибывшим на Святую Гору доктором, который тщетно пытается связать монастырский ритм с политическими баталиями во внешнем мире. Это и многие другие, подчас кратковременные спутники и проводники, чьи черты навсегда слились в авторской памяти с духом Афона, его вековечными тайнами.

В прощальных описаниях Афонской горы зримое пространство расширяется до бесконечности, оживляет память о «глухих краях близ Сарова», напоенных «дальним гулом лесов», и, просвечиваясь «апокалипсическими сияниями», возвышает авторское воображение до молитвенного созерцания грани иного мира: «В своем грешном сердце уношу частицу света афонского, несу ее благоговейно, и, что бы ни случилось со мной в жизни, мне не забыть этого странствия и поклонения, как, верю, не погаснуть в ветрах мира самой искре. В час пустынный, пред звездами, морем, можно снять шляпу и, перекрестившись, вспомнить о живых и мертвых, кого почитал, любил, к кому был близок, вслух прочесть молитву Господню».

«Афон» Б.Зайцева явился художественным свидетельством о духовных поисках и прозрениях русской эмигрантской интеллигенции довоенной поры и одновременно выдающимся литературным памятником Святой Горе, ее древнему духовному укладу. Поистине «над этой книгой хорошо думается: о самом важном, о жизни, об истории, о вечности».

Свящ. Илия Ничипоров Преподобный Сергий Радонежский в русской литературе ХХ века // Московские Епархиальные ведомости. 2013. № 9 – 10. С.95 – 97.

Федотов Г. Борис Зайцев «Афон» // Современные записки. Париж, 1930. ХLI. С.537, 539.

Зеньковский В., прот. Религиозные темы в творчестве Б.К.Зайцева (к пятидесятилетию литературной деятельности) // Вестник РСХД. Париж, 1952. № 1. С.23 – 24.

Федотов Г. Указ. соч. С.537.

Зеньковский В., прот. Указ. соч. С.22.

Федотов Г. Указ. соч. С.540.

— Забудьте о школе, — расхохоталась Скарлетт. — У меня есть более заманчивое предложение.

— Оно нас не заинтересует. — Кэсси сделала попытку прорваться вперед, увлекая за собой Ника, но Скарлетт продолжала преграждать им путь.

— Просто выслушайте нас. — Она намотала рыжий локон на указательный палец. — В противном случае я могу разозлиться, и мы обе знаем, чем это, как правило, заканчивается.

Кэсси оглядела дорогу. Ни души вокруг, кроме диких голубей, ворковавших на электрических проводах. Если Скарлетт и Адам захотят, ничто не помешает им наслать чары на Кэсси и Ника.

Кэсси заметила, что Ник сцепил зубы, каждый вдох, дававшийся ему с трудом, поднимал и опускал грудь.

Адам тоже наблюдал за ним, как полагала Кэсси, чтобы заметить малейший признак пробуждения демона. Ей показалось, что Адам обращается к нему, призывает его.

— Чего ты хочешь? — спросила Кэсси, ужасаясь тому, что Адам может подтолкнуть Ника к бездне. — Мы спешим.

— Ты совсем близко, — прошептал Адам Нику. — Еще немного, и перейдешь черту. Разве ты не можешь?

— Не втягивай Ника в это, — закричала Кэсси.

Ее крик позабавил Адама, но Скарлетт оставалась серьезной.

— Пойдем с нами в заброшенный пакгауз на Стейт-Стрит, там обосновался наш Круг.

— Зачем? — спросила Кэсси.

Скарлетт широко улыбнулась.

— Неужели не понятно? Ты нужна нам, Кэсси, как часть этого Круга.

— Вам нужна книга, — ответила Кэсси. — Фэй это ясно дала понять, когда вчера ночью разгромила мою спальню, пытаясь выкрасть ее. Что ж в ней такого, что нужно вам позарез?

— Все, — сказал Адам безразлично.

— Нам нужна именно ты, — дополнила Скарлетт совсем невинным голоском.

— Вы оба. Книга рассматривается только как бонус.

— Ты недооцениваешь мои умственные способности.

— Пожалуй, сестренка. Ты наверняка знаешь, что Круг действует в полную силу, только если он не разорван. Тебе ли не знать об этом.

— Твой Круг — это не наш Круг, — вдруг так громко прокричал Ник, что Кэсси подпрыгнула.

Кэсси посмотрела на Ника и увидела, каким напряженным было его лицо. Он терял хладнокровие, борясь с разрушающим его демоном. Руки его тряслись, пот катился по лицу. Кэсси испугалась, что может потерять его.

Адам наблюдал за Ником с удовлетворением.

— Что с тобой, Николас? Тебе плохо?

Кэсси притронулась рукой к спине Ника, чтобы успокоить его.

— С ним все в порядке. Ему не плохо. Ваш Круг никогда не будет нашим.

Скарлетт вздохнула.

— Никогда не говори никогда, Кэсси.

— Никогда, — отчетливо повторила Кэсси.

Она чувствовала, как дрожит Ник и как быстро бьется его сердце, и незаметно потерла его футболку, мысленно приказывая демону убираться, но сердце ее друга продолжало биться все быстрее.

— Хороший мальчик, — сказал Адам.

Глаза Ника потемнели, и Кэсси заметила, как что-то шевелится на его шее, будто вена, извиваясь, поднималась к лицу.

— Запомни мои слова, — Скарлетт повернулась к Кэсси. — Ты передумаешь, это лишь вопрос времени.

Кэсси крепко держала Ника, пока он не пришел в себя и не успокоился.

Скарлетт схватила Адама за руку и подтащила к Кэсси.

— Он сильнее, чем кажется, не так ли? — обратилась она к Адаму. — Для нее старается.

Адам прищурился и обнял Скарлетт за талию.

— Ненадолго, — и добавил: — Все когда-нибудь заканчивается.

Обнявшись, как влюбленные, они перешли на другую сторону улицы. Упругие рыжие кудри Скарлетт подпрыгивали в такт ее шагам.

— Лучше прими мое дружеское приглашение, пока есть возможность, Кэсси, — бросила она через плечо.

У Кэсси не было времени разбираться с угрозой Скарлетт или с ее хитроумными играми разума. Она повернулась к Нику и принялась осматривать его лицо и тело, чтобы не пропустить опасные признаки.

Последние слова Адама задели его. Взгляд его черных глаз стал колючим, кожа на лице сморщилась.

— Ник, — Кэсси погладила его по спине. — Не бросай меня.

От ее прикосновения он тихо неосознанно застонал.

— Ты — Ник Армстронг. Твоих родителей звали Николас и Шэрон.

Его лицо смягчилось, и Кэсси поняла, что она на правильном пути и настоящий Ник слышит ее.

— Твоя любимая песня — «Вьючное животное» группы «Ролинг Стоунз».

— Помню, — ответил он, не глядя на нее. — Помнишь наш первый поцелуй под эту мелодию?

Одной рукой Кэсси продолжала гладить его по спине, а другой проверяла удары сердца.

— В тот вечер вы с девочками проводили ритуал со свечами. Ты вышла одна, чтобы зарыть шкатулку доверия, и на тебя напал Черный Джон. — Воспоминания нахлынули на него. — Ты была испугана и очень красива в лунном свете. А губы твои были такими нежными.

Под рукой Кэсси удары сердца Ника становились все спокойнее.

— А мне больше запомнился другой день моей жизни. Помнишь, на утесе?

Когда охотники атаковали нас огнем, и молния ударила в дерево и…

— Ты прыгнул и стал перед ним и спас мне жизнь, — продолжила Кэсси. Как она могла забыть такое?

— А на весеннем балу? Только ты и я были в зале, когда появилась Скарлетт.

Кэсси продолжила:

— И ты, чтобы спасти меня, рискуя жизнью, в открытую наводил чары и заполучил метку.

Ник кивнул и улыбнулся.

До Кэсси дошло, что воспоминания помогают Нику оставаться самим собой, но одновременно они служили доказательством его любви с их первой встречи. Еголюбви к Кэсси.

— Я в порядке, — подтвердил Ник. — И я с тобой.

Его сердце билось ровно и размеренно, почти спокойно. Кэсси убрала руку с его груди. Глядя на измотанного Ника, которому явно было больно, Кэсси хотелось плакать. Но ей надо было беречь нервы и не показывать ему свою слабость.

— Тебе удалось вернуться, ты держался молодцом, — сказала она.

Она обняла его, и они направились в школу.

— Я не знаю парня сильней тебя, — добавила она.

9

В школе Кэсси обнаружила, что ее шкафчик распахнут и пуст. Похоже, там что-то искали. Учебники с оторванными корешками оказались сброшены на пол. Она была в школе не более часа, а одержимый Круг уже начал действовать. Оглядевшись по сторонам, Кэсси принялась поднимать учебники с пола. Школьники толпились в коридоре, но никому до нее не было дела. Когда она укладывала в шкафчик последний учебник, в коридор, громко топая ногами, вошли Дебора, Шон и Даг. В черных одеждах они шли плечом к плечу с блеском в глазах, в открытую насылая чары.

Как и Фэй, они делали это молча, только силой мысли беря на прицел всех, кто был в коридоре. Шон взял на себя мистера Тэннера, учителя, который, как вспомнила Кэсси, один раз несправедливо наказал его. Кейс мистера Тэннера был вырван из его рук и с силой брошен об пол коридора. Его содержимое: контрольные работы, листы посещаемости, какие-то пропуски и карандаши — закружились вокруг учителя, как маленький вихрь.

У Кэсси не осталось никаких сомнений — духи каким-то образом знали, что чувствуют ее друзья, и использовали эти знания в своих целях. Одержимость становилась более органичной и, скорее всего, постоянной.

Лицо и шея мистера Тэннера покраснели, когда он пытался собрать свои вещи. Он дрожал, пребывая в замешательстве и испуге, не в силах понять, откуда взялся сильный ветер.

Шон встал перед ним, посмотрел ему в глаза, злобно улыбнулся и щелкнул пальцами. Все, что подобрал мистер Тэннер, выпало у него из рук.

Дебора метнула в Кэсси грозный взгляд, давая ей понять, что происходящее — только начало. Кэсси хотела отвернуться, но не смогла. Дебора заставляла ее смотреть на то, что произойдет в следующий момент. Казалось, она не позволяла векам Кэсси опуститься, будто зафиксировав их прищепками.

Салли Уолтмэн, показавшейся в этот момент из-за угла коридора, не повезло. Издевательская улыбка на лице Деборы превратилась в нечто пугающее. Она посмотрела вверх, и Кэсси, перехватив этот взгляд, поняла, что у нее всего несколько секунд, чтобы среагировать.

Кэсси бросилась к Салли и оттолкнула ее в сторону, прежде чем флуоресцирующий свет, хлынувший с потолка, разрушил пол в том месте, где секунду назад была Салли. Все, кто был в коридоре, бросились врассыпную в поисках укрытия. Осколки стекла рассекали воздух. Один из них вонзился в шеку Кэсси.

Мистер Хамфриз бежал по вестибюлю с криком, чтобы ему освободили дорогу. Кэсси поднялась с пола, а Салли осталась лежать лицом вниз.

Дебора подмигнула Кэсси и локтем подтолкнула Шона и Дага. Они двинулись по коридору и смешались с остальными учениками. Кэсси не собиралась преследовать их.

Мистер Хамфриз перевернул Салли, попросив любопытных, обступивших ее, отойти в сторону. Глаза Салли были закрыты, Кэсси показалось, что она не дышит. Блестящие осколки стекла торчали из ее розового кардигана.

Мистер Хамфриз пытался нащупать у нее на запястье и шее пульс, а прибывающие ученики сжимались кольцом вокруг неподвижного тела.

— Кто-нибудь, вызовите скорую, — закричал учитель.

Но в этот момент Салли открыла глаза и, приходя в себя, попыталась сесть.

Кэсси выдохнула, только сейчас осознав, что все это время не дышала. Она и Салли встретились глазами, прежде чем та принялась осматривать, не ранена ли она.

— Я в порядке, — успокоила Салли мистера Хамфриза.

Кэсси увидела, что, к счастью, осколки стекла поранили ей только руки.

Лицо мистера Хамфриза было белым, как мел, когда он попросил:

— Кэсси, пожалуйста, отведи ее к медсестре. Мне нужно найти коменданта и сказать ему, что этот светильник был плохо закреплен. Он мог убить ее.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *