Басни Крылова лжец

Басни Крылова лжец

Басня Лжец

Из дальних странствий возвратясь,
Какой-то дворянин (а может быть, и князь),
С приятелем своим пешком гуляя в поле,
Расхвастался о том, где он бывал,
И к былям небылиц без счёту прилагал.
«Нет, – говорит, – что я видал,
Того уж не увижу боле.
Что здесь у вас за край?
То холодно, то очень жарко,
То солнце спрячется, то светит слишком ярко.
Вот там-то прямо рай!
И вспомнишь, так душе отрада!
Ни шуб, ни свеч совсем не надо:
Не знаешь век, что есть ночная тень,
И круглый божий год всё видишь майский день.
Никто там ни садит, ни сеет:
А если б посмотрел, что там растёт и зреет!
Вот в Риме, например, я видел огурец:
Ах, мой творец!
И по сию не вспомнюсь пору!
Поверишь ли ну, право, был он с гору».
«Что за диковина!

– приятель отвечал, –
На свете чудеса рассеяны повсюду;
Да не везде их всякий примечал.
Мы сами вот теперь подходим к чуду,
Какого ты нигде, конечно, не встречал,
И я в том спорить буду.
Вон, видишь ли через реку тот мост,
Куда нам путь лежит? Он с виду хоть и прост,
А свойство чудное имеет:
Лжец ни один у нас по нём пройти не смеет;
До половины не дойдёт –
Провалится и в воду упадёт;
Но кто не лжёт,
Ступай по нём, пожалуй, хоть в карете».
«А какова у вас река?»
«Да не мелка.
Так, видишь ли, мой друг, чего-то нет на свете!
Хоть римский огурец велик, нет спору в том,
Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нём?»
«Гора хоть не гора, но, право, будет с дом».
«Поверить трудно!
Однако ж как ни чудно,
А всё чуден и мост, по коем мы пойдём,
Что он Лжеца никак не подымает;
И нынешней ещё весной
С него обрушились (весь город это знает)
Два журналиста да портной.
Бесспорно, огурец и с дом величиной
Диковинка, коль это справедливо.
Ну, не такое ещё диво;
Ведь надо знать, как вещи есть:
Не думай, что везде по-нашему хоромы;
Что там за домы:
В один двоим за нужду влезть,
И то ни стать, ни сесть!»
«Пусть так, но всё признаться должно,
Что огурец не грех за диво счесть,
В котором двум усесться можно.
Однако ж мост-ат наш каков,
Что Лгун не сделает на нём пяти шагов,
Как тотчас в воду!
Хоть римский твой и чуден огурец…»
«Послушай-ка, – тут перервал мой Лжец, –
Чем на мост нам идти, поищем лучше броду». *

Лжец

Из дальних странствий возвратясь, Какой-то дворянин (а может быть, и князь), С приятелем своим пешком гуляя в поле, Расхвастался о том, где он бывал, И к былям небылиц без счету прилагал. «Нет,- говорит,- что я видал, Того уж не увижу боле. Что здесь у вас за край?

То холодно, то очень жарко, То солнце спрячется, то светит слишком ярко. Вот там-то прямо рай! И вспомнишь, так душе отрада! Ни шуб, ни свеч совсем не надо: Не знаешь век, что есть ночная тень, И круглый божий год все видишь майский день. Никто там ни садит, ни сеет: А если б посмотрел, что там растет и зреет! Вот в Риме, например, я видел огурец: Ах, мой творец! И по сию не вспомнюсь пору! Поверишь ли? Ну, право, был он с гору».- «Что за диковина!- приятель отвечал,- На свете чудеса рассеяны повсюду; Да не везде их всякий примечал. Мы сами вот теперь подходим к чуду, Какого ты нигде, конечно, не встречал, И я в том спорить буду. Вон, видишь ли через реку тот мост, Куда нам путь лежит? Он с виду хоть и прост, А свойство чудное имеет: Лжец ни один у нас по нем пройти не смеет; До половины не дойдет — Провалится и в воду упадет; Но кто не лжет, Ступай по нем, пожалуй, хоть в карете».- «А какова у вас река?» — «Да не мелка. Так видишь ли, мой друг, чего-то нет на свете! Хоть римский огурец велик, нет спору в том, Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нем?» — «Гора хоть не гора, но, право, будет с дом».- «Поверить трудно! Однакож как ни чудно, А все чуден и мост, по коем мы пойдем, Что он Лжеца никак не подымает; И нынешней еще весной С него обрушились (весь город это знает) Два журналиста да портной. Бесспорно, огурец и с дом величиной Диковинка, коль это справедливо».- «Ну, не такое еще диво; Ведь надо знать, как вещи есть: Не думай, что везде по-нашему хоромы; Что там за домы: В один двоим за нужду влезть, И то ни стать, ни сесть!» — «Пусть так, но все признаться должно, Что огурец не грех за диво счесть, В котором двум усесться можно. Однакож мост-ат наш каков, Что Лгун не сделает на нем пяти шагов, Как тотчас в воду! Хоть римский твой и чуден огурец…» — «Послушай-ка,- тут перервал мой Лжец,- Чем на мост нам идти, поищем лучше броду». 1811

Крылов с его изумительным чувством реальности, то есть социальности, всегда выявлял, рисуя живую картину жизни, социальную природу того или иного “общечеловеческого” порока. Для своего времени выявил, полагаем, он и социальную природу лжи как явления общественного, выведя тип лжеца как тип, социально значимый.

С этого Крылов и начинает своего “Лжеца”. Возвратившись из дальних странствий, дворянин (возможно, князь), гуляя в поле со своим приятелем, похвастался о том, где был,

И к былям небылиц без счету прилыгал.

Лжец – дворянин, князь.

И это – не просто обозначение, не простая и пустая басенная условность: Крылов рисует точными и четкими чертами образ лжеца-дворянина. Послушать только!

“Что здесь у вас за край?

То холодно, то очень жарко,

То солнце спрячется, то светит слишком ярко,

Вот там-то прямо рай!”

А ведь крыловский лжец – не просто лжец. Он недоволен, он поносит свою страну, которая ему представляется чужой. Отсюда и характерное “Что здесь у вас”! И не менее характерное – “Вот там – то”!

Конечно, перед нами

князь. Конечно, это явление социальное: восторг и беснование перед всем иностранным – “Вот там-то”! И конечно, Крылов схватил самую суть вещей, мимо которой не пройдет почти ни один русский писатель.

“Вот там-то” и заставляет князя лгать, “Вот там-то” магией своей поглотило всего крыловского князя. Да, собственно, он не лжет – он восторгается, повторяя урок, затверженный с детства. Мудрено ли, что восторг всегда хотя бы немного, но привирает, в зависимости от силы и степени своей. Великий восторг всегда лжет. И перед нами не лжец, перед нами безродный космополит, не любящий (если не ненавидящий) Россию. Мудрено ли, что его ложь отливается в форму восторга, находит свою истину во лжи.

В его лжи пробиваются некоторые признаки недавно пережитого – шуба спущена, а свеч купить было не на что. Потому-то их и “не надо”, “совсем не надо”. Особенно неотступно преследует князя печаль о том, чтобы… Вот как он сам об этом говорит:

“Никто там ни садит, ни сеет;

А если б посмотрел, что там растет и зреет!”

И будем говорить, что это ложь? Человек находится в плену неистребимой мечты о том, чтобы ничего не делать, и в страхе господнем,- а вдруг что-нибудь придется делать. Это постоянно его гнетет и мучит, что и порождает его огуречные утопии,- такой человек не лжец, не только лжец!

В своей басне Крылов дал анатомию “общечеловеческого” порока, анатомию лжи: он разъял этот комплекс, показал социальную почву, на которой пышным цветом расцвела эта ложь, одновременно дал знать и о сопутствующих явлениях ее бурного цветения. Писатель знает, что у лжи есть свое содержание, порожденное общественным положением человека, его классовой принадлежностью, если это выражение никого не напугает (Крылова оно не пугало).

Говорят, что замысел басни родился у поэта неожиданно, случайно, за обедом. Какой-то дворянин (быть может, даже князь) стал разглагольствовать о том, какую большую рыбину он поймал, показывая руками ее размеры. Крылов при этом стремительно встал из-за стола. “Что такое?” – спросил “рыбак”. “Я встал,- ответил поэт,- чтобы пропустить вашу рыбу”. Таков замысел. Но разве это замысел? Замысел зарождался в атмосфере всеобщего хвастовства, праздной говорильни, в наблюдениях за праздной паразитической жизнью, что ведут бары. А обеденный случай слил воедино жизненные наблюдения и породил замысел “Лжеца”, в котором многие увидели себя – просто лжецы, лжецы-бездельники, лжецы-паразиты, лжецы-космополиты, оплевывающие родину, топящие в “жалкой тошноте по стороне чужой” свой человеческий облик.

Образ лжеца у Крылова точно выдержан в социальном плане. Его лжец – дворянин, космополит, ведущий паразитический образ жизни, что впиталось в кровь и плоть его существа. Но сектор обстрела великого баснописца гораздо шире,- огонь его сатиры накрыл и плута портного и журналиста, полагаем, карамзинистского лагеря – давнего противника Ивана Крылова.

Говоря о чудесном мосте, который “Лжеца никак не подымает”, приятель князя, возвратившегося “из дальних странствий”, походя сообщает:

С него обрушились (весь город это знает)

Два журналиста да портной.

Журналист, отъявленный враль той поры,-фигура типическая, комментировать это место басни едва ли стоит – оно и без того ясно. Что же касается портного, то в далекие от нас времена из уст в уста передавался следующий рассказ. Некто, как начинались задачи в старых задачниках, принес портному 5 аршин сукна и просил построить (профессиональное слово той поры) ему костюм. Портной сказал: “Не выйдет”. Пошел ко второму. Тот сказал: “Выйдет”. Озадаченный некто спросил: “В чем дело? Ваш сосед только что сказал мне: “Не выйдет”,- а вы говорите: “Выйдет “. Почему так?” И получил ответ портного: “У соседа сынишка побольше моего – тому не выйдет, а у меня поменьше – моему выйдет”. Ясность полная. Она закреплена и народным опытом. “У попа не проси сдачи, у портного обрезков”.

Иными словами, Крылов для своих басен собирал “материал” отовсюду, и замысел быстро начинал приводить все в единство. Карая порок, поэт вел широкий фронтальный огонь. Но при всем том в каждом отдельном случае легко определить у сатирика направление главного удара. Паразитирующий на теле страны, по сути дела “инородец” – космополит, живущий за счет народа и поносящий его, князь-лжец, лжец, хулящий Россию и восторгающийся западом,- таков главный герой басни Крылова. По нему писатель наносит основной удар, выступая против “Пустого, рабского, слепого подражанья”.

Кстати, басня была написана накануне войны. Она была острым публицистическим выступлением патриота против паразитов – космополитов, завтрашних (коль скоро начнется война) предателей. В ней дает себя знать мужицкий, не терпящий бар демократизм, народный патриотический инстинкт, умевший постоять за себя, умевший разоблачать лжецов и восстанавливать правду.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *