Астафьев Виктор Петрович

Астафьев Виктор Петрович

Наш земляк — Виктор Петрович Астафьев

Антон Тюкин

Антон ТЮКИН
НАШ ЗЕМЛЯК – ВИКТОР ПЕТРОВИЧ АСТАФЬЕВ
(Биография Мастера)
Виктор Петрович Астафьев, русский, советский писатель, родился 1 мая 1924 года в селе Овсянка, недалеко от Красноярска. Детство выпало ему — трудней не придумаешь. Когда мальчику было всего семь лет, у него погибла мать. Утонула в реке Енисее. Позже, памяти матери, Лидии Ильиничне, литератор Астафьев посвятит повесть «Перевал». Став известным писателем, скажет с горькой сыновней любовью: «И лишь одно я просил бы у своей судьбы — оставить со мной маму. Её мне не хватало всю жизнь…»
Детство Витя Астафьев провел в детдоме. Прекрасных людей он знавал немало и не из родни: первыми после мамы, бабушки и деда был в его судьбе Василий Иванович Соколов — воспитатель в детдоме. Там же в детдоме Василий Иванович угадал, что в ту пору Витю не только много унижали, попрекая хлебом и даже тем, что он де зачем — то живет, но и достаточно много топтали в прямом и переносном смысле слова. Именно тогда воспитатель Василий Иванович стал защитником и другом Виктора.
В детстве Витя любил читать без разбора и передыха все, что пропадало в руки, даже дрался из — за книг и даже воровал их, не считая это в детстве великим грехом. В то время, когда Астафьев жил в детдоме при Василии Ивановиче, который частенько твердил мальчику о его «природных данных», о его «несомненной литературной одаренности», от чего Витя то впадал в лихую, дурашливую веселость, то в смущение, он и начал потихоньку сочинять стихи, стал участвовать в школьном рукописном журнале и еще — напропалую врать ребятам, пересказывая им прочитанные книги.
Замечательным человеком, встретившимся ему в начале жизненного пути, был Игнатий Дмитриевич Рождественский, сибирский поэт. В школе он преподавал русский язык и литературу. В его классе впервые за все время существования 5- го Б даже у лентяев в графе «поведение» появлялись отличные оценки… Игнатий Дмитриевич приносил на уроки свежие журналы и книги — это было редкостью тогда — и обязательно читал вслух ученикам пять или десять минут. Это было интересно всем. В его классе любили самостоятельную работу на уроке — не писать изложение, не зубрить наизусть длинные, чужие стихи, а творить, сочинять самим.
Через годы и годы в 1953 году в Перми у Астафьева вышла первая книжка. И тогда же Виктор Петрович Астафьев поставил первый в жизни автограф человеку, который и привил ему уважительное отношение к литературному слову, пробудил в его юной душе жажду творчества. В год когда Игнатию Дмитриевичу исполнилось 50 лет, литератор Астафьев с уважением и радостью написал о нем статью, которую он напечатал в журнале «Октябрь».
Будущий русский, советский писатель кончил школу ФЗО на станции Енисей а после — стал работать близ города Красноярска на железнодорожной станции Базаиха составителем поездов. Осенью 1942 года Виктор Астафьев ушёл добровольцем на фронт. Семнадцатилетний рабочий Астафьев угодил на передовую, в самое пекло Великой войны. Воинское звание было его — рядовой. Прошагал рядовым до Победы. Был шофёр, артразведчик, связист. На войне его дважды ранили, контузили. Словом, на войне как на войне…
После тяжелого ранения и лечения в госпиталях будущий писатель демобилизовался из армии. Это было осенью 1945 года. Жена Виктора Петровича тоже была на фронтах, воевала. После они вместе приехали жить в ее город уральский, родной — Чусовой. Про то время Астафьев писал: “Работал я сначала где придется. Затем попал в горячий цех. Врачи предложили легкую работу. Но город весь из металлургии состоит, в нем жизнь и работа трудная. Стал вагоны с дровами разгружать, затем мясные туши — для колбасного завода. Позднее перевели в цех мыть и подавать туши обвальщикам на стол, затем солить, селитровать и сваливать мясо в бочки — труд тяжелый и грязный. Поработал в цехе несколько месяцев, потом мне поручено было вахтерить на заводе по ночам.”
Несмотря на все трудности Виктор Петрович Астафьев не запутался в жизни, к чему, впрочем, имелось множество предпосылок тогда. Ни единым пятнышком не испачкал своей биографии и после. Вынес трудности послевоенной жизни и с достоинством человека, который добросовестно выполняет работу и блюдет гражданскую опрятность уважая имя свое, делал нужное дело. А причина тому — есть тот самый “стрежневой корень, уходящий в людскую поросль” — как писал про это он сам. “Нет страшнее доли — остаться человеку наедине с собою, заблудиться в потемках своей души, окаменеть в самом себе.” – говорил Астафьев.
Много разных профессий сменил будущий русский писатель после Великой войны, метался, как он скажет, “по разным работам”. Был он и слесарем, и чернорабочим, и грузчиком, и плотником в вагонном депо, и мойщиком мясных туш на колбасном заводе, пока в 1951 году в газете «Чусовской рабочий» не опубликовал свой первый рассказ. После этого Астафьев стал газетным, литературным сотрудником.
Вот так началась творческая биография великого литератора. Наступил очередной, очень сложный, напряженный период в жизни Виктора Петровича. Днем работа в газете, ночью, после того, как уснут дети – он писал рассказы. Собранные в книгу «До будущей весны», эти первые рассказы положили начало богатому литературному наследству.
Да, писательский облик Астафьева складывался далеко не сразу, ему самому пришлось проявить незаурядную способность прорастать через всякого рода препоны. Как и другие его сверстники, ушедшие на войну чуть ли не подростками, он не был подготовлен к литературной деятельности ни достаточным учением, ни умственным воспитанием, и ему понадобились годы и годы труда, чтобы развить свой талант, что возможно было сделать только благодаря воле и настойчивости, да еще, разумеется, тем условиям жизни, при которых приметить свой талант и поддержать его при первых еще очень неуверенных шагах становилось своего рода законом.
Да, нелегкий путь в литературу привел Виктора Астафьева. Это человек, литературный талант которого вырос из общения с простыми людьми, с рядовыми тружениками. Поэтому все герои его произведений простые люди, представители народа. Сам Виктор Петрович знал прекрасно немудрящий быт народа, психологию его, его нравы, обычаи, а потому представлял он “рядовых, советских людей” в своих произведениях не в виде некой однородной массы, а показывал читателям индивидуальные черты своих героев, создавал яркие, неповторимые характеры.
* * *
В свое время критик Александр Макаров писал: “Проза Астафьева, отливается ли она в сюжетное повествование или лирический рассказ — раздумье, — это всегда размышление о нашей жизни, о назначении человека на земле и в обществе и его нравственных устоях, о народном русском характере и о способности натур живых и деятельных прорастать через обстоятельства как бы ни были они тягостны, и выходить из испытаний, обогащаясь нравственно и сохраняя, как говорится, душу живую.”
В долгие часы ночного дежурства Виктор Петрович написал свой первый рассказ «Гражданский человек». «Гражданский человек» мало чем отличался от десятков газетных рассказов о подвиге связиста, который, и будучи ранен, провод соединит. Там все завершает утешительный конец: однополчане получают письмо от выздоравливающего героя… Лет так через шесть Виктор Петрович опять возвратится к своему литературному первенцу, и тогда сухой костяк фраз обрастет образной плотью. Начинающий писатель словно вдохнет душу в своего Матвея Савинцева, восстановит рукописный вариант. И не выздоравливать в госпитале пошлет его, а правдиво изобразит, как он тяжко и мужественно умирал на поле боя — русский человек, как в последнюю минуту думал, как бы посмягчить горе близких, чем бы их утешить. Назовет он рассказ — «Сибиряк».
Тема Великой войны продолжает жить в творчестве Астафьева на протяжении всех долгих лет его писательства. Вспомним хоть бы знаменитую повесть “Пастух и пастушку”… “Ах, война, война… – писал Виктор Астафьев — Болеть нам ею — не переболеть, вспоминать её — не перевспоминать!” Но самым значительным военным произведением Астафьева будет знаменитый, как бы завершающий все его творчество великий и страшный роман “Прокляты и убиты”.
* * *
В1959 году молодой литератор поступил на Высшие литературные курсы в Москве. Труд писательский — беспрестанный поиск, сложный, изнурительный, долгий. Трудный, как и всякий настоящий и ответственный труд. Труд, которого солдат и рабочий Астафьев никак не боялся.
Через несколько лет когда Виктор Петрович уже заканчивал Высшие литературные курсы, в середине пятидесятых годов знаменитый критик Александр Макаров заявив о признании Виктора Астафьева, как даровитого писателя, очень точно обозначит основные творческие устремления тогда ещё молодого художника русского слова: «размышление о нашей жизни, о назначении человека на земле и в обществе и его нравственных устоях, о народном русском характере… по натуре своей он моралист и поэт человечности».
Поначалу Астафьев начал писать прозу (от рассказов до романа «Тают снега») в том её понимании, какое он застал в советской литературе ко времени своего художественного и мировоззренческого становления. Пишу это, но без тени укора. Умнее своего времени ты не будешь, особенно если позади у тебя лишь сиротское деревенское детство, детский дом, ФЗО, да война, да голодный, трудный, послевоенный быт. Чтение, конечно же, тоже было. Читал Виктор Петрович всегда очень много. Были в детском, юношеском списке его, конечно же, и Максим Горький и Михаил Шолохов.
Много позже в «Зрячем посохе» — благодарной книге о своём лучшем незабвенном учителе А. Н. Макарове в ответ на укоры критика в незнании творчества Антона Павловича Чехова Виктор Астафьев припомнит свой так мало способствовавший систематическому образованию юношеский путь, но без досады заметит: «Естественно, что и в чтении я не мог «подбортнуться» к тихому Антону Павловичу, ибо рос на литературе сибиряков: Петра Петрова, Вячеслава Шишкова, Лидии Сейфуллиной, Всеволода Иванова… Бунина открыл для себя лишь в сорок лет, по независящим от меня причинам.»
Виктор Петрович Астафьев – автор многочисленных повестей и рассказов. Много создано было им книг о войне, о мире, о детстве. Все они отмечены загадкой таланта, звуками Родины — светлой и чистой, горькой и радостной музыкой человеческой судьбы. Вся его многообразная биография, его путь долгий и ясный — на виду у читателей. Произведения, созданные Виктором Астафьевым, хорошо всем известны. Это и многочисленные рассказы, и повести: «Перевал», «Стародуб», «Кража» , «Звездопад» , «Пастух и пастушка» , «Последний поклон». Во многих из них автор поднимал очень важные, острые и порой злободневные для советского общества темы — проблемы. Так, в психологических повестях и романах о войне и сибирской деревне «Кража» (от 1966 года), «Пастух и пастушка» (от 1971 года), в рассказе «Царь-рыба» (от 1976 года; это произведение было удостоено Государственной премии СССР за 1978 год), в цикле автобиографических рассказов и повестей «Последний поклон» (книги 1 — 2, изданы в 1971 – 92 годах), в повести «Зрячий посох» (от 1988 года, написана на основе переписки с критиком А. Н. Макаровым; книга удостоена Государственной премии СССР за 1991 год) звучит яростный призыв литератора к противостоянию нравственному распаду общества, сохранению его нравственных и моральных основ с неизменной опорой на корневые устои русской, национальной жизни, поднимается трагическая тема гибели русской природы и русской души. В заключительном, великом романе «Прокляты и убиты» (книга 1, от 1992 года) Виктор Петрович Астафьев живописует мрачную обстановку казарм военного времени, передает страдания простых солдат — жертв бессмысленной жестокости репрессивной советской системы. Перед тем в повести «Печальный детектив» (от 1986 года) литератор ставит жестокий “диагноз болезни” нравственному и социальному состоянию советского общества 1970 — 80-х годов… Знаменит, заслуженно любим читателями цикл лирических миниатюр «Затеси» (публикуются с 1972 года). В творческом багаже литератора Астафьева есть и киносценарии… За многолетний плодотворный, творческий труд на благо Родины Виктору Петровичу Астафьеву в 1989 году было присвоено высокое звания Героя Социалистического Труда.
До конца своих дней знаменитый писатель земли русской проживал в Красноярске, на родине. Но не только Красноярск и Красноярский край был для Виктора Петровича родным, его домом. Так, на протяжении ряда лет в конце шестидесятых – начале семидесятых годов литератор Астафьев жил и работал у нас в Вологде. Здесь его тоже любят и помнят, здесь по праву считают своим земляком.

© Copyright: Антон Тюкин, 2012
Свидетельство о публикации №212103001458

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Антон Тюкин

Рецензии

Написать рецензию

Добросоветно все переписано. Где личное мнение???
Галина Щекина 09.11.2012 20:40 • Заявить о нарушении

+ добавить замечания

Астафьев — хороший писатель. Это — не разбор конкретного произведения, просто его личная и творческая биография.
Антон Тюкин 10.11.2012 16:20 Заявить о нарушении

+ добавить замечания

На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные — в полном списке.

Написать рецензию Написать личное сообщение Другие произведения автора Антон Тюкин

Я иду на урок: 9–11-й классы

Илона Мотеюнайте

Илона Витаутасовна МОТЕЮНАЙТЕ — доктор филологических наук, консультант по научной работе школьников гуманитарного лицея г. Пскова.

В.П. Астафьев о войне

В высказываниях о Викторе Петровиче Астафьеве (1924–2001) встречается сравнение его с Львом Николаевичем Толстым. Эта параллель проводится и его личными знакомыми, и читателями. С классиком мировой литературы Астафьева роднит не только масштаб дарования, но и писательский темперамент, и авторитетность. Его совестливость проявилась в житейской непритязательности, в беспримерно скромном образе жизни, а более всего — в художественном осмыслении страшных событий русской истории XX века. Бескомпромиссность нравствен­ных требований обостряла внимание к негативному в современной жизни, вызывая боль за неё, а эмоциональность определила резкость стиля, вплоть до коробящего читателя мата в романе «Прокляты и убиты». Как Толстой показал время, когда в России “всё переворотилось и только укладывается”, так Астафьев воспринимается ярчайшим выразителем проблем советской послевоенной жизни.

Как художник В.П. Астафьев полно выразил себя в центральных темах литературы 1950–1980х годов: деревенской и военной. Это объясняется биографией. Астафьев родился на берегу Енисея, недалеко от Красноярска, в селе Овсянка, в крестьянской семье, познавшей трагедию раскулачивания и выселения. И хотя впоследствии живал он в городах (Чусовая, Пермь, Вологда, Красноярск), учился в Москве, но питал творчество и душу, по собст­венным признаниям, впечатлениями крестьянской жизни. Осенью 1942 года Астафьев добровольцем ушёл в армию и весной 1943го попал на фронт. Воевал на Брянском, Воронежском и Степном фронтах, объединившихся затем в Первый Украинский. Был шофёром, связистом, артразведчиком; участвовал в боях на Курской дуге, в освобождении Украины и Польши; был контужен и тяжело ранен; демобилизовался в 1945м. Фронтовая биография солдата Астафьева отмечена орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За победу над Германией» и «За освобождение Польши».

Писательский дебют Астафьева очень характерен для него: “После войны занимался в литературном кружке одной уральской газеты. Там я прослушал однажды рассказ кружковца, который взбесил меня надуманностью и фальшью. Тогда я написал рассказ о своём фронтовом друге”. Таким образом, первое его произведение написано по фронтовым воспоминаниям, но в целом военную тему писатель стал разрабатывать позднее. До больших произведений о войне в 1951 году, к которому относится приведённое воспоминание, было далеко: повесть «Пастух и пастушка» появилась через двадцать лет, пьеса «Прости меня» — через тридцать, роман «Прокляты и убиты» и повесть «Весёлый солдат» — через сорок четыре. Процитированное выше признание объясняет временную дистанцию: Астафьев долго подходил к военной теме, поскольку готовился запечатлеть собственный опыт войны, которому необходимо было отлежаться и оформиться, проявиться в последствиях. Впечатления долго осознавались и сопоставлялись с другими, чтобы стать опытом. Астафьев не претендовал на его исключительность, понимая ограниченность индивидуального взгляда.

Например, делая героями своего романа офицеров, в том числе высшего командного состава, он счёл необходимым проконсультироваться у генерала, справедливо полагая, что его солдатский опыт недостаточен для достоверного описания событий. Не считал писатель единственной и собственную правду о войне, он радовался каждому прочитанному талантливому произведению. Например, высоко оценил роман Георгия Владимова «Генерал и его армия». Но всё же он был убеждён в огромной важности для военного писателя личного опыта. Собственной скромной задачей Астафьев считал изображение своей войны, всю жизнь стремился объяснить её так, как сам увидел, почувствовал и понял. Это не было самонадеянностью, писатель обладал той внутренней свободой художника, которая диктует чувство своей правоты и внушает необходимость высказывания.

Кроме того, пережитое на фронте слишком уж расходилось с официальной интерпретацией Великой Отечественной войны и Победы. В своих интервью прозаик неоднократно подчёркивал, что не считает возможным писать о войне, руковод­ствуясь показным патриотизмом. На своей правде он настаивал со всей силой человека, обладающего твёрдым характером. Очень жёстко и абсолютно без патетики изображена война в повести «Так хочется жить» (1995) и в романе «Прокляты и убиты» (1995), за который он был награждён премией «Триумф», ежегодно присуждаемой за выдающиеся достижения в литературе и искусстве.

Главная тема Астафьева — столкновение человека с грубостью войны. Наиболее полно она выражена в первом же крупном произведении о войне — повести «Пастух и пастушка» (1971). В 1989 году писатель признавался, что любит её больше других.

Это понастоящему трагическое повествование, поскольку автор, сталкивая любовь и смерть, не делает ожидаемого вывода о победе любви над смертью. В обрамляющих повествование фрагментах текста говорится о женщине, принёсшей цветы на забытую могилу посреди России. Это обобщённый образ, хотя читатель может увидеть в ней Люсю, сохранившую любовь, точнее, память о ней. Всё же после прочтения остаётся горечь: память о любви неизбежно вызывается её утратой, ничем и никогда не восполнимой.

Проясняет центральную тему повести жанровое определение — “Современная пастораль”. Сентиментальные мотивы (идиллические образы пастуха и пастушки, романтический ореол героини, темы любви и чувствительности человека) сталкиваются в тексте с реалистичным изображением войны в традициях “лейтенантской прозы”.

Глава «Бой», открывающая повесть, виртуозно передаёт атмосферу боя как ужаса, беспорядка и хаоса. Безличные предложения (“Его обдало пламенем и снегом; ударило в лицо комками земли; забило всё ещё вопящий рот землёю; катануло по траншее, будто зайчонка”) создают представление о грозной и злой силе. Её масштаб ощущается в сопоставлении образов: танки утюжат окопы. “Борис недоверчиво посмотрел на усмирённую громаду машины: такую силищу — такой маленькой гранатой! Такой маленький человек! Слышал взводный ещё плохо. Во рту у него хрустела земля…” Выверенная звуковая образность и натуралистичность деталей заставляют читателя ощутить на себе воздействие громадной и гибельной силы. Другой особенностью стиля писателя является философичность и космичность пейзажей: “На поле, в ложках, в воронках и особенно густо возле изувеченных деревцев лежали убитые, изрубленные, подавленные немцы. Попадались ещё живые, изо рта их шёл пар, они хватались за ноги, ползали следом по истолчённому снегу, опятнанному комками земли и кровью, взывали о помощи”. Включение в описание природных образов (исковерканная земля, изуродованные деревья, снег, поля) создаёт образ поруганной человеком земли и определяет масштаб осмысления: война идёт не среди людей, а на всей земле, это вселенская трагедия, но творимая не стихией, а человеческими руками.

Реализм войны с трудом сочетается с возвышенной романтикой любви. Её изображение представляло особую трудность. Ведь любовь Бориса и Люси возникла совершенно неожиданно, с первого взгляда, она немотивированна, как всякое романтическое чувство, сильное своей иррациональностью. Любовь в повести дана как очень высокое чувство, изображение которого требует, чтобы не впасть в пошлость или фарс, богатого арсенала образности, в том числе и литературной (Фет и Пушкин), и символической (образы пастуха и пастушки в жизни и на сцене московского театра). “Они лежали, прикрывая друг друга. Старуха спрятала лицо под мышку старику. И мёртвых, било их осколками, посекло одежонку, вырвало серую вату из латаных телогреек, в которые оба они были одеты… Хведор Хвомич пробовал разнять руки пастуха и пастушки, да не смог и сказал, что так тому и быть, так даже лучше — вместе на веки вечные…” Трижды возникающая в повести пара, кроме общекультурного значения вечной любви, побеждающей смерть, имеет значение и для индивидуальной характеристики героя. Их вспоминает Борис перед смертью и в единственную ночь любви, ему выпавшую. Тогда, рассказывая любимой о детском посещении московского театра, где на сцене были пастух и пастушка, он комментирует: “они не стыдились любви и не боялись её. В доверчивости они были беззащитны”. Эти слова о доверчивости и беззащитности любви проясняют вечный смысл сентименталистского открытия: теплота, нежность и хрупкость человеческой души и составляет испокон веков её силу. Понимание этого проявляет тонкость героя, его чувствительность и одновременно объясняет авторскую концепцию его странной (от небольшой раны) гибели. Способность человека так возвышенно любить неординарна и не совместима с войной.

Смерть Бориса — не победа войны, а гибель души, оказавшейся “слабее того времени, в которое создалась, слабее, но не грубее”. Комментируя повесть, автор писал: “Что если родители «перевоспитали» своего сына, что если он воспринимал жизнь несколько «чувствительней», чем мы, грешные, что если романтическое начало носило в Борисе характер не внешний? Что если просто человек устал смертельно и ему уже сама смерть кажется избавлением от этой усталости и мук? Мне хотелось несколько упредить время и сказать, что наступят дни… когда образование, культура приведут… человека к противоречию с действительностью, когда люди убивают людей. Не моя, и не героя повести вина, а беда, коли действительность, бытие войны раздавили его…”

Астафьев показывает, что война поразному ломает человека, иногда обнажая в нём зверя. Традиционно примером озверелости считается новый для нашей литературы образ старшины Мохнакова, человека, вжившегося в быт войны и погубившего душу. Он и сам признаётся в охладелости сердца (“Я истратился на войне”) и готовности быть палачом (“Меня бы палачом над немцами!”). Но это не единственный пример в повести. Выразительна сцена с солдатом в маскхалате, который расстреливает немцев автоматными очередями с криками “Маришку сожгли! Селян всех… всех загнали в церковь. Всех сожгли! Мамку! Крёстную! Всех! Всю деревню… Я их тыщу… Тыщу кончу! Резать буду, грызть”.

И всё же рядом с этой сценой даётся другая: в соседней избе военврач перевязывает раненых, не спрашивая, наш ли, немец ли. Война — трагедия людей, ни в чём не повинных, причём с обеих сторон так. Понимание этого принципиально для Аста­фьева. Через два с лишним десятилетия он введёт в повесть «Весёлый солдат» эпизод, где бывший русский солдат, инвалид войны, угощает пленного немца сохранённой для жены картошкой, и немец плачет. Даже праведный гнев Бориса в «Пастухе…» (“Зачем пришли сюда? Это наша земля! Это наша родина! Где ваша?”) даётся в тексте как исступление боя, состояние аффекта. Эти обвиняющие слова отданы герою и не откомментированы автором.

Таким образом, натуралистичность описаний и уровень обобщения в осмыслении человека на войне отличают военные произведения Астафьева. Главным для него стало указание на корёжащее человека начало войны. Героизм солдат известен писателю и не подвергается сомнению, он подразумевается естественным образом, но акцентируется не героизм, а изломанность.

В этом смысле показательна одна из последних повестей — «Весёлый солдат». В ней вопреки названию действует донельзя уставший, издёрганный, с трудом приспосабливающийся к жизни и даже думающий о самоубийстве герой. Он автобиографичен: нет глаза и руки, от контузии болит голова, лёгкие точит туберкулёз; он не имеет жилья, еды, одежды, работы. Тем не менее окружающие называют его “весёлым солдатом”. Читатель узнаёт из отзывов о нём жены, кума, тестя и тёщи о склонности героя к удалой песне, к анекдотам и байкам. Однако изнутри весёлость отнюдь не является его особенностью.

В художественном мире Астафьева человек раз­носторонне детерминирован: семьёй, природой, временем, культурой. Поэтому такую большую роль в формировании его играет, по Астафьеву, окружающая действительность: она формирует, а значит, может и деформировать. Военное существование однозначно деформирует, потому что суть войны — убийство. В «Весёлом солдате» автор­повествователь рассуждает о том, что делается с человеком, окунувшимся в военный быт: он “уходит изпод устоявшегося «духовного контроля»” и дышит воздухом окопа, в котором выгорает кислород. “Непродышливо­заразная атмосфера” заставляет кровь густеть, она “закупоривает вены и извилины в башке”. “Вернуть изначальный состав крови, становиться самим собой очень трудно — для немалого числа фронтовиков это дело оказалось непосильным. К зверю ближе, к человеку, веками трудно пестуемому, при его­то упорном сопротивлении, далеко и очень, вот часть фронтовиков и подались к зверям”.

Автором движет боль за человека, потому что он не родился тоскующим, больным и раздражённым, его сделала таким война. Глубина падения человека на войне раскрывается писателем в отказе его от бытовых привычек цивилизации и культурных навыков. “Привык… есть лёжа на боку или стоя на коленях из общей, зачастую плохо или вовсе немытой посудины, привык от весны до осени не менять бельё и прочую одежду, месяцами не мыться, иногда неделями и не умываться, привык обходиться без мыла, без зубной щётки, без постели, без книг и газет, без клубов и театров, без песен и танцев, даже без нормальных слов и складных выражений — все слова заменены отрывочными командами, необходимым минимумом междометий для объяснения между собой и командирами, необъятного моря матерщины, грубостей, скабрёзностей, военного жаргона, во многом заимствованного у подзаборников, урок и всякой тюремной нечисти — всё это как раз и соответствовало тому образу существования — жизнью это назвать нельзя — преступно, постыдно, античеловечно называть это жизнью”.

Астафьев ставит проблему даже острее, чем Солженицын в «Одном дне Ивана Денисовича». Фронтовые условия, конечно, тяжелы и не предполагают ежеутреннего душа, обедов на крахмальной скатерти и бесед за кофе, но привыкание к грязи и отсутствию культуры и цивилизации, оказывается, небезобидно. Оно обнаруживает физическую и душевную лень и ведёт к потере человеческого достоинства. Приведённое размышление напоминает чеховские правила жизни, предписывающие начинать с порядочности в быту, в собственном доме, среди самых близких, за столом и в детской. Оба писателя понимают засасывающую силу быта и его важность в проявлении человеческого достоинства.

Его отсутствием или слабостью Астафьев иногда склонен объяснять растерянность бывших фронтовиков от царящих вокруг нищеты и несправедливости, хотя и оправдывает их стремлением выживать в нечеловеческих условиях. Послевоенная жизнь, увы, отнюдь не всегда способствовала залечиванию ран и выпрямлению человека, бывало, что и усугубляла в нём чувство униженности и бесправия. Так, войной, Астафьев объясняет падение нравственности в нашей жизни нескольких послевоенных десятилетий.

Первая часть повести называется «Солдат лечится», а вторая — «Солдат женится». Словно и не о войне идёт речь, а о выживании после неё. Действительно, описание собственно военных действий занимает небольшое место в повести. В первой главке произведения ведётся обстоятельный рассказ о рядовом бое в 1944 году, в Польше. Время и место действия — дело к концу войны — объясняет опытность бойца, его воинские навыки и умение выжить в бою. В дальнейшем повествовании собственно сражения лишь мельком упоминаются в воспоминаниях фронтовиков, в целом занятых насущными проблемами обустройства своей послевоенной жизни. Но главное событие описанного боя для герояповествователя — убийство человека.

Повесть начинается словами: “Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвёртого года я убил человека. Немца, фашиста. На войне”. Торжественность тона (словесное написание числительных немало этому способствует) призвана выделить событие как важнейшее не только в этом бою, но и вообще в этой войне и во фронтовой судьбе героя. Чем же оно выделяется, почему бывалый фронтовик, явно не один бой проведший и, вероятно, не раз убивавший врагов, начинает повествование именно с этого убийства? Впоследствии герой неоднократно вспомнит этого убитого немца в разных ситуациях, как правило связанных с проявлением жестокости. Его образ вводит в повесть (впрочем, без патетики и надрыва) тему греха и покаяния, звучащую в поздних военных произведениях Астафьева так больно и явно.

Сначала, разыскав убитого немца на картофельном поле, герой ничего особенного не почув­ствовал: “Ни зла, ни ненависти, ни презрения, ни жалости во мне не было к поверженному врагу, сколько я ни старался в себе их возбудить. И лишь: «Это я убил его! — остро протыкало усталое, равнодушное, привычное к мертвецам и смертям сознание: — Я убил фашиста. Убил врага. Он уже никого не убьёт. Я убил.

Я!..»” В этом небольшом фрагменте ощутима гордость солдата, воюющего за правое дело, не случайно он называет убитого “немцем”, “врагом”, “фашистом”. Но неожиданная ночная “блажь” вызывает в воображении картину поглощения мертвеца землёй и заставляет героя увидеть в поверженном враге человека, превращающегося в прах. Натурализм картины не затмевает её метафорического смысла: повествователь постигает вечный и страшный смысл гибели жизни. И осознаёт собственное участие в этом, что и вызывает покаяние.

Никакие злодейства других людей (а Астафьев описывает их множество), ни воровство, ни мародёрство, ни бесчеловечность, ни предательство, ни равнодушие медперсонала, ни блуд — ничто не затмевает для героя его собственной вины. Убийство немецкого солдата осознаётся как грех, за который герой платит всю жизнь, и очень большую цену: собственными болезнями и страданиями близких, даже смертью детей. Так осмысляется им событие, с которого начинается повесть. Чувство вины живёт в душе подспудно.

Астафьев не употребляет слово “совесть”, но читателю ясно, что направляет его на сложном пути постижения смысла собственной жизни и жизни вообще.

Нервный и вспыльчивый, он не умеет сдерживаться, привык к специфическому солдатскому жаргону, к военной однозначности оценок. Но в своём поведении и оценках солдат всегда прав, как бы грубо и резко он их ни выражал, и эту его внутреннюю правоту ощущает читатель. Такова сила совестливости человека.

Название повести «Весёлый солдат» должно быть соотнесено с эпиграфом из Гоголя: “Боже правый! пусто и страшно становится в Твоём мире!”, а в целом её содержание определено происхождением: повесть отпочковалась от романа «Прокляты и убиты», само название которого проясняет бытийный смысл войны как наказания за человеческие грехи.

ввернул — несут? «Гипотенуза тела твоего распростерлась, как лоно луны».

«Эрос, склонившийся с небес, тыквы живота твоего катает под тихое рыданье ночи, и слышу я глаза твои, пронзившие беззвучие космоса». Ну чем, чем это лучше стихов одного участника ВОВ: «С насильем нашим не мирюся, с тоталитаризмом крепко бьюся и, если Родина покличет со двора, как прежде, в бой пойду я под «ура!»?»

Луна взошла, светла пшеница,

Чуть золотеет сизый дым.

Я вновь пришел тебе присниться,

В цветах, с гармошкой, молодым.

И ни повестки, ни вокзала,

И смех, и губы не на срок.

Но ты сама зубами развязала

Солдатский узел всех дорог…

А я еще на Брянском фронте

Убит с полротой по весне…

Под утро спящих вдов не троньте —

Они целуют нас во сне.

Вот написал же безвестный поэт такое! Долго учился, небось, человек, много читал, обдумывал, страдал душевно и стихи не выдристывал к очередному Великому Празднику — они у него в сердце закипали, в голове отливались, и раскаленные строки бумагу прожигали. Идея, о которой так пекся когда-то начинающий поэт Хахалин, в стихе налицо, без коммунизмы и клизмы. А ведь написано стихотворение в самые худшие годы тоталитаризма и всеобщего оглупения…

«Ах ты, разахты! Кто же это иссосал мою жизнь, как дешевую папироску, и окурок выплюнул. Э-эх, Коляша ты Коляша! Зря, однако, на теплоход погрузился. Роздыху не получил, но, как говорят советские критики, самокопанием занялся».

Грустные думы, ночные картины и вино расслабили Николая Ивановича так, что спал он до самой пристани, монастыря, издали красиво на Валааме глядящегося, не зрел, сразу уперся взглядом в кирпичные, временем, водой и людьми искарябанные, гнилой зеленью объятые стены.

Никаких инвалидов на Валааме уже не было. Они, как сказал монах Ефимий, не так давно переселены под город Медвежьегорск, который на Беломорканале. Монастырь возвращен подлинным его хозяевам, кои потихоньку, с Божьей помощью возвращаются в свою поруганную, проматеренную обитель, изгоняют из нее дух мучения и нечисти, замаливают людские грехи, ремонтируют помещение и службы.

Отец Ефимий был в монастыре вроде ротного старшины иль колхозного бригадира, распоряжался хозяйством, наряжал на работу. Отставшего от теплохода Николая Ивановича, уже носящего какое-никакое брюшко, тоже впряг в работу, и он, терзая больную ногу, таскал носилки с ломью кирпича, мусора, которого инвалидный дом нагромоздил на острове целые курганы и не все в этих курганах давалось огню.

Ночами отец Ефимий учил Николая Ивановича молиться, потому как из-за своей пролетарской сути он не умел и лба перекрестить, не знал ни одной молитвы. Стоять на коленях, да еще на одном, было утомительно, болели кости, ломило спину. Но мучения эти были не то что сладки, они утешающи были и происходили в каком-то другом человеке, о котором Николай Иванович и не подозревал, что он находится в середке сердца. Главное — покой, вкрадчивый, врачующий покой посетил душу Николая Ивановича, и он с каким-то слезливым чувством повторял за отцом Ефимием: «Огради мя, Господи, силою честного и животворящего креста и сохрани нас от всякого зла».

Молитвы были складны, легко запоминались, это тебе не вирши про Кремль, про Сталина и про партию — их он перечитал целый вагон и сам насоставлял — собрать, так толстый том получится. Молитвы, говорил отец Ефимий, сотворены с Божьей помощью святыми мучениками

Рассвет
Александр Блок
Я встал и трижды поднял руки.
Ко мне по воздуху неслись
Зари торжественные звуки,
Багрянцем одевая высь.
Казалось, женщина вставала,
Молилась, отходя во храм,
И розовой рукой бросала
Зерно послушным голубям.
Они белели где-то выше,
Белея, вытянулись в нить
И скоро пасмурные крыши
Крылами стали золотить.
Над позолотой их заемной,
Высоко стоя на окне,
Я вдруг увидел шар огромный,
Плывущий в красной тишине.

Поле
Иван Никитин
Раскинулось поле волнистою тканью
И с небом слилось темно-синею гранью,
И в небе прозрачном щитом золотым
Блестящее солнце сияет над ним;
Как по морю, ветер по нивам гуляет
И белым туманом холмы одевает,
О чем-то украдкой с травой говорит
И смело во ржи золотистой шумит.
Один я… И сердцу и думам свобода…
Здесь мать моя, друг и наставник — природа.
И кажется жизнь мне светлей впереди,
Когда к своей мощной, широкой груди
Она, как младенца, меня допускает
И часть своей силы мне в душу вливает.

Люблю людей, люблю природу
Владислав Ходасевич
Люблю людей, люблю природу,
Но не люблю ходить гулять,
И твердо знаю, что народу
Моих творений не понять.
Довольный малым, созерцаю
То, что дает нещедрый рок:
Вяз, прислонившийся к сараю,
Покрытый лесом бугорок…
Ни грубой славы, ни гонений
От современников не жду,
Но сам стригу кусты сирени
Вокруг террасы и в саду.

Иматра
Валерий Брюсов
Кипит, шумит. Она — все та же,
Ее не изменился дух!
Гранитам, дремлющим на страже,
Она ревет проклятья вслух.
И, глыбы вод своих бросая
Во глубь, бела и вспенена,
От края камней и до края,
Одно стремление она.
Что здесь? драконов древних гривы?
Бизонов бешеных стада?
Твой грозный гул, твои извивы
Летят, все те же, сквозь года.
Неукротимость, неизменность,
Желанье сокрушить свой плен
Горят сквозь зыбкую мгновенность,
Венчанных радугам пен!
Кипи, шуми, стремись мятежней,
Гуди, седой водоворот,
Дай верить, что я тоже прежний
Стою над распрей прежних вод!

О том, как хороша природа
Самуил Маршак
О том, как хороша природа,
Не часто говорит народ
Под этой синью небосвода,
Над этой бледной синью вод.
Не о закате, не о зыби,
Что серебрится вдалеке,-
Народ беседует о рыбе,
О сплаве леса по реке.
Но, глядя с берега крутого
На розовеющую гладь,
Порой одно он скажет слово,
И это слово — «Благодать!».

Русская природа
Всеволод Рождественский
Ты у моей стояла колыбели,
Твои я песни слышал в полусне,
Ты ласточек дарила мне в апреле,
Свозь дождик солнцем улыбалась мне.
Когда порою изменяли силы
И обжигала сердце горечь слез,
Со мною, как сестра, ты говорила
Неторопливым шелестом берез.
Не ты ль под бурями беды наносной
Меня учила (помнишь те года?)
Врастать в родную землю, словно сосны,
Стоять и не сгибаться никогда?
В тебе величье моего народа,
Его души бескрайные поля,
Задумчивая русская природа,
Достойная красавица моя!
Гляжусь в твое лицо — и все былое,
Все будущее вижу наяву,
Тебя в нежданной буре и в покое,
Как сердце материнское, зову.
И знаю — в этой колосистой шири,
В лесных просторах и разливах рек —
Источник сил и все, что в этом мире
Еще свершит мой вдохновенный век!

Опять в природе перемена
Белла Ахмадулина
Опять в природе перемена,
окраска зелени груба,
и высится высокомерно
фигура белого гриба.
И этот сад собой являет
все небеса и все леса,
и выбор мой благословляет
лишь три любимые лица.
При свете лампы умирает
слепое тело мотылька
и пальцы золотом марает,
и этим брезгает рука.
Ах, Господи, как в это лето
покой в душе моей велик.
Так радуге избыток цвета
желать иного не велит.
Так завершенная окружность
сама в себе заключена
и лишнего штриха ненужность
ей незавидна и смешна.

Плыли горы в лиловом тумане
Рюрик Ивнев
Плыли горы в лиловом тумане,
Мы в Коджорах встречали зарю.
Вы сказали: я из Гурджани
И по-русски не говорю.
Разве нужен язык аромату?
Разве нужен язык цветку?
И, внезапным волненьем объятый,
Я кивал головой ветерку.
Плыли горы в лиловом тумане,
Мы в Коджорах встречали зарю.
Вы сказали: я из Гурджани
И по-русски не говорю.

Я не ищу гармонии в природе
Николай Заболоцкий
Я не ищу гармонии в природе.
Разумной соразмерности начал
Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
Я до сих пор, увы, не различал.
Как своенравен мир ее дремучий!
В ожесточенном пении ветров
Не слышит сердце правильных созвучий,
Душа не чует стройных голосов.
Но в тихий час осеннего заката,
Когда умолкнет ветер вдалеке.
Когда, сияньем немощным объята,
Слепая ночь опустится к реке,
Когда, устав от буйного движенья,
От бесполезно тяжкого труда,
В тревожном полусне изнеможенья
Затихнет потемневшая вода,
Когда огромный мир противоречий
Насытится бесплодною игрой,—
Как бы прообраз боли человечьей
Из бездны вод встает передо мной.
И в этот час печальная природа
Лежит вокруг, вздыхая тяжело,
И не мила ей дикая свобода,
Где от добра неотделимо зло.
И снится ей блестящий вал турбины,
И мерный звук разумного труда,
И пенье труб, и зарево плотины,
И налитые током провода.
Так, засыпая на своей кровати,
Безумная, но любящая мать
Таит в себе высокий мир дитяти,
Чтоб вместе с сыном солнце увидать.

Природа с красоты своей
Владимир Соловьёв
Природа с красоты своей
Покрова снять не позволяет,
И ты машинами не вынудишь у ней,
Чего твой дух не угадает.

Поцелуи весны

Виктор Никитович Астафьев

Поцелуи весны проступают неброско
На оттаявшей, но не согретой земле,
Самых ранних цветов небольшая полоска
Драгоценным браслетом увиделась мне.
Простодушная роскошь – в пожухлой куртине
Светят солнца частицы весенним огнём.
Мать-и-мачеха – правда, забавное имя,
Но какая-то грусть отзывается в нём.
Долго прятались, милые, в стылом корсете
Дожидались тепла, непогоду кляня.
В тёмном мОроке сна вы мечтали о лете,
И, наверно, надеялись встретить меня…

© Copyright: Виктор Никитович Астафьев, 2011
Свидетельство о публикации №111052303606

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Виктор Никитович Астафьев

Рецензии

Написать рецензию

Замечательные стихи, Виктор! Как это здорово — жить у Природы «за пазухой»! — совсем другим становишься. Глядя из московского муравейника, это особенно остро ощущаешь…
С Днем поэзии тебя! Здоровья, удачи и вдохновения!

Сергей Моргулец 23.03.2017 22:40 • Заявить о нарушении

+ добавить замечания

Спасибо за поздравление, Сергей!
И тебя с Праздником!
Творческих успехов и здоровья!
Благодарю за добрый отклик.
Это довольно старый текст, много раз хотел его переделать, но рука не поднялась в первую очередь из-за откликов друзей.
Да, московский муравейник — явление своеобразное, мне не так уж и давно пришлось пожить в Москве — впечатления прямо скажем сложные. Особенно напрягают суматоха и пёстрый национальный состав.
Гораздо ближе спокойная размеренная жизнь провинции, а, тем более, летняя дачная.
Но это так, лирические отступления.
К сожалению мы с тобой прекратили обсуждения наших текстов, поскольку зарулили не на ту площадку. А дискуссии по миропорядку оказались не продуктивны))))
Но, всё ведь ещё впереди, не так ли?))))
Спасибо, что заглянул!
Виктор
Виктор Никитович Астафьев 24.03.2017 08:18 Заявить о нарушении

Спасибо за добрые слова, Виктор! Ты прав — и я тоже надеюсь, что еще поговорим о стихах, о жизни без политики, природе… Остальное (почти все, к сожалению), увы, только портит настроение..
Сергей Моргулец 24.03.2017 11:25 Заявить о нарушении

+ добавить замечания

На это произведение написано 29 рецензий, здесь отображается последняя, остальные — в полном списке.

Написать рецензию Написать личное сообщение Другие произведения автора Виктор Никитович Астафьев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *