Анафема толстому за что

Анафема толстому за что

Я преподаю литературу и хочу спросить, как доходчиво объяснить детям, почему Лев Николаевич Толстой был отлучен от Церкви?

Сегодня, слава Богу, нам доступны биографические материалы, не искаженные критиками коммунистического периода. Читайте, смотрите, слушайте. О душевной драме Льва Николаевича Толстого писали многие замечательные исследователи.

В чем эта драма?

Конечно, в чудовищном разрастании собственного «я». С одной стороны, это художник, который может создать такие картины русского быта, военных баталий 1812 года, вывести характеры: Ростовы, Болконские, «Севастопольские рассказы», что на этих картинах строится мироощущение русского человека.

С другой стороны, это «я»: Толстой не соглашался быть просто писателем, ему необходимо было быть пророком, который объединит под своим толстовским стягом изумленное человечество. «Не могу заставить себя встать на колени перед Иисусом Христом», — говорил Лев Толстой. Последние годы его жизни — это фактически годы его демонической одержимости. Увидев крестный ход в Ясной поляне, он мог появиться на лошади — что уже было оскорбление по отношению к святыням, которые несли на руках священники и крестьяне – и, поравнявшись с иконой, не снимая шляпы, изрыгать чудовищные кощунства в адрес Богородицы. Что это?

«Лев был, и лев его связал», — говаривал о нем со скорбью преподобный Варсонофий Оптинский. Толстой порывался быть учителем, но учил во имя свое, желал прославить свое самоизмышленное, ложное учение. Церковь увещевала и возилась с ним, как ни с каким иным вольнодумцем.

Если Вы почитаете Синодальное определение о Толстом, Вы не увидите там громов и молний, но увидите, с какой любовью к погибающей душе писателя составлен лучшими церковными умами этот документ. В нем свидетельствуется о том, что Толстой, опустившийся в романе «Воскресение» до кощунства в отношении Таинств Церкви, сам отторг себя от общества христиан.

Однако Господь простирал к нему руки вплоть до последних минут его жизни. К сожалению, воспитав детей резко отрицательно в отношении христианской веры, он пожал то, что посеял: хотел покаяться, а дочки не пустили оптинского старца до одра умирающего графа.

Чему нас учит конфликт Льва Толстого и Иоанна Кронштадского?»

В издательстве АСТ вышла книга литературного критика «РГ» Павла Басинского «Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды». История отлучения Льва Толстого от Церкви продолжает оставаться одним из самых захватывающих сюжетов. Известный писатель, историк литературы Людмила Сараскина, глава ЦНЦ «Православная энциклопедия» Сергей Кравец обсуждают, исчерпал ли сегодня себя этот конфликт.
Сергей Кравец: К моменту, когда развернулись события с отлучением Льва Толстого, Православная церковь только формально была государственной религией. Да и формальность эта утрачивалась: во второй половине XIX века, после присоединения Средней Азии, в Россию влилось очень много исламских народов. Лозунг Сергея Уварова «Православие, самодержавие, народность» был утопичным еще в момент его появления в 1833 году и никакой серьезной реакционной силы не имел в силу невыполнимости. Людей неверующих, отрицающих православие, как религию и Православную церковь как официальное учреждение, было великое множество. Реакционер и организатор травли Толстого Константин Победоносцев писал: пусть каждый верует, как хочет.
Поэтому, на мой взгляд, это не конфликт двух вер или двух религиозных путей.
Случай этот особен другим – тем, что Толстой стал первым «учителем» народа. У Церкви есть предназначение – учительствовать, учить народ. И до Толстого у церковного учительства не было реального конкурента-проповедника.

Толстой был первым. И реакция Церкви на него – это не реакция на человека, который «не так верит», а реакция на человека, который «не так учит».
Церковь же в это время, имея замечательных богословов, расцвет церковной науки, выдающихся ученых вроде Болотова, хорошее религиозное образование (недаром же и Владимир Соловьев, и Павел Флоренский учились в духовной академии), не имела Учителя. Иоанн Кронштадтский – последний предреволюционный Учитель от имени Церкви.
И конфликт его со Львом Толстым есть конфликт «Учителя Церкви» и учителя, который проповедует не православное учение. Мне кажется, именно этим была вызвана его острота. Павел правильно пишет: Церковь до последнего тянула с решением об отлучении. Его отлучали как ересиарха. Как учителя иного учения.
Разбирая историю с отлучением, Павел Басинский противопоставляет двух владык – «либерального» Антония Вадковского и более, ну, что ли, «сухого» Иоанникия Руднева. На самом деле, владыка Иоанникий Руднев был одним из лучших архиереев своего времени – наиболее образованных и хорошо настроенных к интеллигенции. Мы обязаны ему сохранением древнегрузинского наследия, потому что, будучи экзархом в Грузии, он прекратил русификацию Грузинской церкви и стал спасать оставшиеся памятники, письменность, монастыри. Он был человеком безукоризненным с нравственной точки зрения, очень серьезным, умным и образованным. Так что конфликт между Церковью и Львом Толстым нельзя списать на неумелые действия не очень интеллигентных иерархов.
Есть ли возможность продолжения этого конфликта сегодня? Думаю, нет.
Хотя бы потому, что Церковь вряд ли способна сейчас родить Иоанна Кронштадтского, а литературное светское общество – принять авторитет кого-то, как авторитет Льва Толстого. Но какие-то последствия этого конфликта, несомненно, чувствуются и сейчас – и во взаимном недоверии, и в желании отечественного интеллигента не просто быть одним из членов Церкви, но именно учить.
Людмила Сараскина: Мне трудно согласиться с тем, что это конфликт двух учителей. Мне трудно считать учителем веры священника, который в своем дневнике просит у Бога скорейшей гибели величайшему русскому писателю, мировому гению. «Господи, не допусти Льву Толстому, еретику, превзошедшему всех еретиков, достигнуть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы…»
Такая молитва из уст православного исповедника, его многолетняя грубая брань по адресу Толстого, к художественному творчеству которого батюшка, кажется, никогда и не прикасался, ужасают. Это, в моем понимании, религиозное помрачение и фанатизм, которые не учат ни добру, ни любви.
Лучше бы злая ругань о. Иоанна никогда не выходила ни из его уст, ни из-под его пера, восклицает Басинский. Но она – «вышла», громкая, безобразная, ей не было удержу, и Толстой был трижды прав, что никогда не отвечал на нее…
Нельзя одновременно любить проклинаемого и проклинающего – это суждение Н. С. Лескова, ставшее эпиграфом книги, я как раз полностью разделяю.
Хочу сказать несколько слов и о другом историческом персонаже – К.П. Победоносцеве. Этот «злой колдун» (А. Блок), чиновник, при котором Россия «экономически росла, но духовно разлагалась» (о. Сергий Булгаков), свел народное просвещение к церковно-приходским школам и урокам церковного пения, полагая, что российское общество неспособно пользоваться благами образования, а подлежит только воспитанию в духе традиционного православия.
Он запрещал религиозно-философские диспуты, увлечение Л. Толстым считал эпидемическим сумасшествием и вменил себе в обязанность ограждать подданных от «опасности чрезмерного образования». Жестко противился женскому образованию, допущению женщин в университеты: ничего, кроме акушерских курсов, им не полагалось. Современники не зря называли его Торквемадой – великим инквизитором, кощеем православия. Бердяев даже сравнил его с Лениным по тому, что он творил с русской культурой: запрещал, отменял, ставил препоны. Четверть века Победоносцев «подмораживал» Россию», и я думаю, что она «слиняла в три дня» (В. Розанов), во многом из-за операции «подмораживания». Бессмысленно подмораживать то, что гниет. Это серьезный урок и нашему времени, которое привыкло смотреться в зеркало прошлого.
Хотелось бы сказать и о сегодняшних отношениях интеллигенции и Церкви.
Лет 10 назад мы стали получать от Русской православной церкви очень важные сигналы, свидетельствующие, что она идет навстречу обществу. В чем это пока что выразилось? В заявлениях о православном дресс-коде, о введении в среднюю школу Основ православной культуры, об уголовной ответственности за богохульство, об организации молельных комнат в школах и вузах, о создании кафедр теологии при университетах.
Но у меня возникает вопрос: эти все нововведения мыслятся как дополнительное образование или как нечто вместо базового образования?
Кажется, что именно ВМЕСТО.
Из школьной программы убрана астрономия – вместо нее молельные комнаты? Резко сокращены часы на преподавание литературы в школе. Упразднен сам предмет «русская литература» – теперь преподается предмет «русский язык и литература». Учащиеся фактически лишены возможности осмыслить культуру прошлого как почву для саморазвития. Ученик более не рассматривается как самостоятельно мыслящая личность, теперь он должен лишь воспроизводить некоторую часть полученной информации. Естественно предположить, что цель такого образования – создание потребителя, «управляемой массы». Обречен на деградацию учительский корпус, занятый подготовкой к ЕГЭ. Идет разгром гуманитарного, в частности, филологического и философского образования: сокращают прием студентов на классические отделения и на философские факультеты.
Дело Победоносцева живет и побеждает – я участвовала в полемике, где услышала и такую фразу: «…русская литература лезет не в свое дело. Она задает ненужные вопросы – есть ли Бог? Есть ли бессмертие? Мы вам давно на эти вопросы ответили, а она продолжает мутить воду».
Другое мое вопрошание связано с проблемой богохульства. Не будем забывать, что Достоевского чуть не расстреляли за богохульство, и если бы государь Николай I его не помиловал, заменив расстрел на четыре года каторги и вечную солдатчину, не было бы у нас Федора Михайловича Достоевского – великого христианского писателя. Этот пример заставляет нас быть внимательными к подобным обвинениям. Меня, например, гораздо больше, чем кривляния на амвоне, оскорбляет пьяный поп на Мерседесе, который избегает анализа на алкоголь, и съеденная «вирусом» видеозапись ДТП с его участием.
Церковь горячо высказалась по поводу хулиганства в храме, спиливания крестов, дурного поведения девиц, ныне отбывающих срок в Мордовской и Пермской колониях. Но вот обнаружились иные преступления гигантских масштабов – обворованы армия, космос, медицина, на миллиарды. Цинично попрана официальная патриотическая доктрина. Церковь пришла и в армию, но как она будет формировать патриотическое сознание у российского воина, знающего об украденных у него средствах на питание, обмундирование, лечение? Церковь молчит по этому поводу. Наверняка чиновные воры и воровки – чьи-то прихожане, как ныне все высшее чиновничество, прозванное в народе подсвечниками. Ни звука об этом. Главную вороватую чиновницу отпустили под домашний арест в 13-комнатной квартире, и она затребовала себе уборщицу и кухарку. «Всеобщий сбивчивый цинизм» – так назвал подобные фокусы Достоевский.
Кущевские бандиты 20 лет ходили на службы в православные храмы, потом насиловали и убивали, потом снова шли на службы – нигде ни слова об этом.
Глухое молчание. С другой стороны, акцент на милосердии, разговоры о милости к падшим, как правило, вызывают у иерархов сильное раздражение.
Как-то очень выборочно РПЦ реагирует на происходящее в обществе. А любую критику в свой адрес называет «информационной войной».
А вот Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» и в «Братьях Карамазовых» не избегал критики Церкви. «Что теперь для народа священник?
Святое лицо, когда он во храме или у тайн. А дома у себя – он для народа стяжатель. Так нельзя жить. И веры не убережешь, пожалуй. Устанет народ веровать, воистину так. Что за слова Христовы без примера? А ты и слова-то Христовы ему за деньги продаешь. Гибель народу, гибель и вере… Правду ли говорят маловерные, что не от попов спасение, что вне храма спасение?
Может, и правда. Страшно сие».
Уместно в этой связи вспомнить и слова А. И. Солженицына из его статьи «Как нам обустроить Россию?»: прошло столетие, но все повторяется, и боль все та же. «Хотелось бы подбодриться благодетельными возможностями Церкви.
Увы, даже сегодня, когда уже все в стране пришло в движение – оживление смелости мало коснулось православной иерархии».
В этом я вижу долг интеллигента – видеть, понимать, обсуждать, писать. И крепко помнить народную мудрость: услужливый дурак опаснее врага.
Сергей Кравец: Как интеллигенция не представляет собою однородное, однообразное явление, так и Церковь состоит из совершенно разных людей.
Более того, со времен апостола Павла разномыслие в Церкви является ее основой. В Церкви должно быть разномыслие. Поэтому судить о ее жизни по пьяным священникам или заявлениям о дресс-коде, я думаю, не вполне корректно. Самое громкое может не являться не только самым умным, но и самым показательным, и даже самым распространенным явлением.
Ну а что касается «Основ православной культуры», то, когда необходимость такого курса обсуждалась много лет назад, то для всех было очевидно, что есть проблема. И всем хотелось, чтобы у шестиклассников слова из Пушкинского «Пророка» – «и шестикрылый Серафим на перепутье мне явился» – не вызывали представление об инопланетянине-садисте, вырывающем сердце из груди человека. Было также непонятно, как же учить детей русской истории, исключив из нее митрополита Алексия, который, собственно, создал Московское государство. Тогда получится, что 12-летний Дмитрий Донской решал все государственные вопросы. И все начиналось с мысли, что нужен курс, может быть, внутри литературы, истории, мирового искусства, помогающий детям понять культуру, построенную на христианских сюжетах, реминисценциях к Евангельскому тексту.
И сейчас мы еще только в начале апробирования таких курсов. Что из этого получится, каковы будут плоды этого просвещения, еще пока не понятно.
Но мы добивались введения ОПК … 16 лет. И ни в коем случае нельзя противопоставлять безобразия, которые творятся с классической филологией в вузах и курсы ОПК. Людям, принимающим решения об изъятии из школьных предметов астрономии как раз очень удобно, чтобы кто-то винил ОПК.
Астрономия была бы вытеснена и без ОПК.
Ну а что касается Победоносцева, то я хочу сослаться на Николая Бердяева, отмечавшего, что главная черта Победоносцева – нигилизм, полное неверие в силы русского общества и народа и вообще в позитивное развитие русской истории. Должен сказать, что Константин Петрович здесь был не одинок, это, к сожалению, распространенное у нас «общее отношение» к себе.
Мне вспоминаются записи Столыпина, о том, как он пытался на Госсовете провести закон, связанный с распределением земли. И то и дело слышал от членов Госсовета, сенаторов, что закон об экономической свободе принимать нельзя, потому что мужик – пьянь и дрянь: все украдет и пропьет. Столыпин пытался их переубедить, говоря, что пока, готовя законы, мы не будем рассчитывать на то, что русский человек трезвый, умный и трудолюбивый, а будем исходить из того, что он «пьянь и дрянь», мы ничего сделать не сможем.
А Победоносцев ярко проявил подобный нигилизм в отношении с Церковью.
Он, кстати, не был таким уж единым с нею, очень не любил церковных иерархов, не верил им, был противником канонизации Серафима Саровского и вообще канонизации святых. И к Церкви он имеет примерно такое же отношение, как… Суслов к русскому народу. Так же – Победоносцев и Русская Церковь.
Елена ЯКОВЛЕВА
Источник: «Российская Газета «

В феврале 1901 года Льва Толстого громогласно отлучили от церкви. Со второй половины девятнадцатого века Синод делал неоднократные попытки объявить писателю анафему, однако каждый раз этому препятствовал действующий император Александр III. Но когда «отпадение» Толстого всё же случилось, вокруг события разразился настоящий скандал.

Фактрум рассказывает, за что и как знаменитого писателя отлучали от церкви.

Дерзкая критика

Последние 10 лет жизни Лев Толстой и сам отвергал церковь. Он нещадно критиковал её учения, сравнивая их с вредными суевериями, ложью и даже колдовством. Писатель настаивал, что всё это лишь искажает истинные христианские догмы, а сама православная церковь уже давно не имеет никакого отношения к Богу. В 1880 годах даже возникло так называемое «толстовство» — религиозно-этическое общественное течение, основанное на философии Льва Николаевича. А в произведениях писателя то и дело начали появляться толстые намёки, компрометирующие действующую церковную власть. К примеру, литературоведы полагают, что в своём романе «Воскресенье» прототипом Топорова стал Константин Победоносцев — обер-прокурор. В романе герой предстаёт перед читателями глуповатым и лицемерным обманщиком.

Разумеется, такое дерзкое сравнение, да ещё и вкупе с многочисленными провокационными высказываниями графа, не могло не спровоцировать ответные действия со стороны священнослужителей. Ещё в конце девятнадцатого века Синод несколько раз выдвигал предложение объявить писателю анафему, однако император Александр III не желал допустить, чтобы к широкой известности и влиятельности Толстого добавился ещё и ореол мученика. Именно по этой причине все попытки объявить анафему он каждый раз отклонял. А тем временем Лев Николаевич продолжал позволять себе «богохульные» изречения, чем жутко нервировал верхушку церкви.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *